|
И в то утро перед банями две лошади паслись на привязи. Вороная кобылка младшего Лёвенвольда, и этот вот Балтазар. Испанский жеребец, — голос у бывшего министра тут совсем пропал, и доктор прочёл по его губам, — господина фон Бюрен. Нынешнего нашего любимого дюка. Я сам выбирал на конном заводе этого Балтазарку, для Конюшенного приказа. Кабинет стоял заперт, к ним никого не велено было пускать, да и ни к чему было, я уж увидел, кто с кем приехал, чьи были кони. Всё. Вот и вся моя страшная тайна. Для меня такие грехи — часть дурной, пропащей жизни, а для него, с его службой, то была бы — верная смерть. Он с тех пор в руках у меня, бедняжка герцог. Но, видишь, рванулся, разжал сжимающую руку. Посмотрим, как теперь полетит, — смертник залпом допил опийную настойку, бросил пузырёк на пол.
И тотчас загремела дверь. — Входи, ребята! Зашёл Аксёль, с полотняным чехлом для палаческих ножей, и Прокопов с писчим подносом. Позади, в дверном проёме, розовело и нежное накрашенное личико папа нуар. Ван Геделе понял, что разговор их кончен и всё кончено. — Погодите, я подготовлю повязки, чтоб он не истёк кровью, — только и попросил он. И приговорённый понял, что всё кончено. Он выпрямился, откинул плечи, чуть сморщившись от боли, и гордо поднял подбородок. — Как говорил казнённый на костре богослов Савонарола, неважно красиво жить, важно красиво умирать. Прошу, господа! Он дрожал, говоря это, и всё равно… Кто-то роняет себя в крепости, становясь никем и ничем, рассыпаясь вдребезги в острожную пыль, а кто-то и после всех мук имеет мужество остаться собою. Не теряет себя, об какие камни ни била бы его река жизни, силком волоча по дну. Или то драгоценный дар аристократов, древности рода, голубой виноградной крови — стоя на эшафоте, улыбаться, презирая смерть? Так думал доктор, вытаскивая из саквояжа повязки, и комья желтоватой корпии, когда Аксёль уже размотал свой полотняный палаческий чехол, и подступил к жертве с чёрными остро заточенными щипцами. — Он, глупышка, шуточки изволил шутить со мною, но я всё-то понял, — говорил нежнейше папа нуар, перебирая на манжетах длинные прозрачные кружева. — Может, латинскому мы и не учены, но дознавателями служили ещё при сиятельном графе Толстом. Спасибо тебе, доктор Геделе, за службу. Я расплачусь с тобою. После экзекуции папа подхватил доктора под ручку и увлёк в свою карету. Как Ван Геделе сперва подумал, чтобы вместе с ним поглядеть на основную казнь. Но теперь кучер гнал лошадей отчего-то не к Сытной площади, а совсем в другую сторону. — Куда мы едем, ваше благородие? — Увидишь. Я обещал отплатить тебе, Геделе. По работе — и награда. Увы, и милости папа нуар были всегда в его стиле, изысканны и жестоки. И доктор не радовался вдруг осенившей его доброте патрона. Карета остановилась перед домом, роскошным, господским, с высокими, как распахнутые глаза, французскими окнами. У ворот стояли два гвардейца, и двое ещё — на крыльце. Арестованный дом… — Иди же, не бойся, мой доктор Геделе… — Папа легко, несмотря на полноту свою, слетел из кареты и манил доктора за собой. — Поспеши за своей наградой. Гвардеец открыл двери, и они вошли в дом. Бархат портьер, скользкий шёлк обоев, матовый, палевый, слоновой кости интерьер, цветов остывающего, обескровленного трупа. Голубоватые ноготки — клавиши клавикордов, сомкнутые веки — спущенных штор. Вещи, извлечённые из тайников, вынутые, разложенные и брошенные, как внутренности вскрытого чрева. Бархатные кафтаны, золотые кружева, перепутанные жемчужные нити из раскрытых шкатулок, перстни, табакерки, зеркальца. Пыльные инкунабулы, давние, наследные сокровища какого-то ныне пресечённого рода. |
