— Не разговаривают. Уж который месяц… — отчего-то усмехнулся доктор.

— Третий месяц, — уточнил тут же Цандер. — Из-за меня не разговаривают.

— Из-за себя. И болеют — от того, наверное, что обоим совестно. Сегодня ведь казнь была, я не ходил, но мой коллега Ван Геделе был там, по его словам, это было растравительно. Благородные, образованные люди — министр, и лучший петербуржский архитектор, и другие, не менее достойные — и их порубили на куски на колоде, как животных. Мой Ван Геделе даже плакал. И государыня, говорят, плакала, когда подписывала тот приговор. А что толку? Герцог пал на колени и слёзно умолял, и она тотчас же сделалась бессильна. А что с тем дворецким, который дал первые, смертельные показания, ваш брат при крепости, вы, наверное, знаете?

— С Базилькой? — Цандер закашлялся. — Да что… Я не ведаю, каков вблизи калмыцкий парадиз, но в какой-то парадиз Базилька точно отправился. У ката в крепости шнурок есть шёлковый — как раз для таких путешествий.

Доктор взял посудину от компресса и слил воду из неё в цветок на окне.

— Господь с вами, вода горяча, завянет! — возмутился было Цандер и тут же спросил: — Выходит, наши патроны теперь враги?

— Да какие враги! Нет, и никогда не будут. То не первый труп между ними, я и вовсе не знаю, что мой господин Тофана должен такое сделать, чтобы его отказались простить. К слову, граф наконец-то передал вам ваш гонорар, пересчитайте, возможно, так вы поправитесь чуть быстрее.

Климт бросил Цандеру кошелёк, тот поймал в воздухе, раскрыл и пересчитал монеты.

— Хорошо, что их не тридцать. Было бы слишком символично.

Климт в ответ жестоко рассмеялся.

— Что вы! Тридцати ни вы, ни я не стоим.

18. Химера, год двадцать четвёртый

Два доктора, Ван Геделе и Климт, вместе стояли на ступенях крепостного морга. Был уже вечер, всё того же страшного дня — дня публичной казни. Тела преступников брошены были на мрамор, и собственные их головы лежали у них в ногах.

— Отчего их не похоронят? — удивился Ван Геделе.

— Возможно, ждут чего-то… — Климт спустился в морг и, сощурясь, оглядел покойников — свеча в его руке трепетала. — Может, герцог попросит себе трофей. Голову министра на блюде и с непременной веточкой петрушки во рту.

— Да ты наверное шутишь?

Эти два бывших соперника уже сдружились и стали на «ты». Они всюду ходили парой, неразлучные демоны столичной медицины, доктор Леталь и доктор Рьен. И на заседания клуба медиков являлись парой. И третьего дня, на очередном собрании клуба, в музее редкостей (затейник Фишер!) почти не отходили друг от друга.

Ван Геделе вспомнил, как тогда, в кунсткамере, приятель Климт вдруг увлёк его за собою на галерею и отворил потайную низкую дверку.

— Я утащил у патрона своего ключик от этой двери, очень уж захотелось взглянуть на одну вещицу.

— И что за вещица?

Вещица оказалась — голова в сосуде со спиртом, голубовато-белая, в нимбе белокурых волос. Знаменитый Виллим Иванович Монц… Тогда Климт со свечой обошёл вокруг головы, совсем как сейчас обходил он голову бедняги Волынского.

И тогда, и сейчас бьющееся пламя зловеще оживляло черты трупа, бросая трепещущие блики.

— Ты полагаешь, что герцог попросит себе отрубленную голову, как это делал царь Пётр? — не поверил Ван Геделе.

— Вряд ли, он-то не злодей и не мстителен, что бы о нём ни говорили, — пожал плечами Климт. — Герцог очень болен сейчас, предполагаю, что от стыда и от страха — все его болезни, как правило, душевного свойства.