— Девчонки пытались прятать цацки, — сказал, смеясь, инквизитор. Он шёл в анфиладе, почти танцуя, звонко раня красными каблуками зеркальный паркет. — Зашили бриллианты в корсеты, дуры. Няньки первые их и выдали… — Ушаков хохотнул, задрал голову. — Погляди наверх!

Ван Геделе поднял глаза, и увидел чудесный плафон в дивных цветах. Розы, розы, розы.

«Аделинина роспись. Это дом Волынских, отныне мёртвый. И мы в нём стервятники», — понял доктор.

— А где девочки? — спросил он своего провожатого.

— По монастырям, в железах, — нежно улыбнулся папа нуар. — Так что ты возьмёшь? Что хочешь в награду? У нас право первой ночи в сём доме, после казни придут другие хищники, уже по старшинству — герцог, фельдмаршал, цесаревна Лисавет. Цесаревна души не чает в таких посмертных делёжках, она, бедняжечка, всегда первая на месте, только успеваем для неё по описи вычёркивать…

«А ведь покойник, — ведь князь Волынский был уж покойник, правда? — на допросах защищал Лисавет, не дал её замазать в свой дёготь, в переворот…» — вот что вспомнил Ван Геделе, и сделалось ему горько, и за царевну, да и за себя.

Он раскрыл пыльную, в цепи опутанную книгу, откинул переплёт, тяжёлый, как маленький саркофаг, как дверка — но куда же? На пергаментных страничках всходило и заходило солнце, сменялись месяцы — генварь, февраль, март. Крошечные нарядные человечки возделывали поля, травили лисиц, красиво всходили на костёр. Ссорились, мирились, жили и умирали. То был календарь, часослов.

— Я это возьму.

Ван Геделе, как заворожённый, перелистывал и перелистывал эти чужие жизни, и нарядные смерти — под золочёными светилами в эмалево-синих небесах.

— Молодец, понимаешь, — похвалил Ушаков. — Бери. Герцог спрашивал про этот часослов, но слово моё — железо. Обещал тебе — бери. И едем на казнь — подоспеем как в оперу, ко второму акту.

Инквизитор повернулся на каблуках, легко, как фея — полы кафтана поднялись по кругу павлиньим хвостом, — и зацокал по анфиладе прочь, пританцовывая, игриво ударяя тростью по ножкам кресел.

Доктор взял со стола тяжёлый, пылью и библиотечной горечью пахнущий часослов. Прижал книгу к груди — грустно звякнули цепи. И пошёл за своим ужасным провожатым, ускоряя шаг — чтобы не злить его и вовремя поспеть в карету.

Всегда невзрачный и бледный, только в такие минуты он становился прекрасен. Николай Михайлович Хрущов ступал на эшафот, на свою сцену, выходил, сияя, как месяц из тумана, и высоким, поставленным, гипнотическим альтино зачитывал вины приговорённых преступников и следующее за ними наказание.

— По приговору и повелению ея величества императрикс Анны Иоанновны…

«Буду резать, буду бить».

Голос звенел и играл, трепетали подвитые буланые кудри, на миг становясь золотом, и рыбьи прозрачные глаза на мгновение загорались сапфиром. Минутное обаяние власти. Ведь, отчитав приговор, он отступал со сцены и снова делался невидим.

Несмотря на ранний час, площадь Сытная полна была народу. В столице давно не казнили публично, народ стосковался. Мещане располагались у эшафота целыми семьями, раскрывали баклажки с квасом, лупили заранее сваренные яички и ожидали. Мрачные офицеры стояли перед самой смертельной сценой, курили костяные трубочки, переглядывались понимающе. Два мясника со знанием дела обсуждали инструментарий профоса и схемы разделки туши. Душистая стайка то ли барышень, то ли гризеток щебечущим шепотом тоже со знанием дела наперебой припоминала недавнюю парижскую казнь, когда приговорённый был разорван четырьмя рысаками, и девушки вслух сокрушались, звеня браслетками, что в Петербурге им подобного не увидать.