А Волынский сгоряча ещё и помянул, пусть и в узком кругу, постельную грелку, возомнившую о себе. И прозвище мгновенно всплыло при дворе — к вящей злобе герцога. Плохо, когда креатура слишком уж презирает собственного покровителя — это рвётся наружу, это всем видно.

Теперь нужно было исправить всё, поломанное сгоряча, опять повернуть его к себе, дурака патрона. Этого мямлю, тюху, драного кота. И всё-таки переиграть его в итоге — на его же поле.

Санки вкатились во двор княжеского дома. Подменный лакей тут же соскочил с запяток и проворно шмыгнул в людскую. В людской уже поджидал его карла Федот — крошечный молодой человек с лихо закрученными усиками. Этот карла официально приписан был к Конюшенному приказу и в доме Волынских обитал нелегально — очень уж хозяину захотелось оставить при себе модный аксессуар. В ночном, зазеркальном Петербурге известен был Федот как лихой игрок и ловкий разведчик, благодаря долгам своим — за деньги готовый на всё.

— Пойдём-ка, братец, пока тебя не спалили, — прошептал Федот и за руку увлёк лакея в свою каморку.

В каморке лакей уселся на сундук — тулуп распахнулся, и во всей красе показались лифляндские цвета его ливреи. Карла залез на сундук с ногами и в самое ухо лакею принялся докладывать — и говорил он долго, подробно и обстоятельно. Лакей кивал и запоминал, выпучив глаза — от усердия.

— Спасибо за службу, Теодот, — после доклада поблагодарил по-немецки лакей своего осведомителя.

Федот привычно огрызнулся:

— Федот я, курва ты немецкая!..

— Да как угодно… — Лакей вытянул из-за пазухи кошелёк. — Это тебе от Плаксиных, пересчитай. И выведи меня поскорее из этого дома.

Хозяин дома тем временем наряжался для явления ко двору. Дворецкий Базиль ловко и с какой-то напористой нежностью разоблачал господина от обычной одежды и переодевал в придворную. Проворные пальцы разглаживали шёлк, взбивали драгоценные кружева, и в каждом отточенном жесте помимо сноровки читалась почти страсть.

Князь Волынский добродушно следил за порхающим вокруг него дворецким и невольно любовался грацией, с которой двигается этот маленький изящный человек.

— Будут ли гости сегодня, хозяин? — вкрадчиво спросил Базиль и улыбнулся углом рта, и раскосые глаза его отчего-то заиграли.

— Будут, если не струсят, — усмехнулся Волынский, — но насчет ужина ты распорядись. Меня они больше боятся, чем тайной канцелярии. Значит, приедут. Знаешь, кого ты мне напоминаешь, когда вот так трясёшь париком?

— Кого, хозяин?

Базиль ловко перебросил в руке тщательно вычесанный, барашком завитой парик и вернул на деревянного болвана. Этот дворецкий ни секунды не стоял на месте, всё переливался и мерцал, как ртуть.

— Лёвенвольда, или Лёвольда, как он себя зовет. Тоже дворецкий, только повыше тебя — в доме её величества. Такая же вертлявая бестия, и глаза подводит, словно они у него косые.

— Вольно ему. Я стыжусь раскосых глаз, а он нарочно рисует, — комично надулся Базиль. — У нас в клубе о господине этом анекдот ходит, да только мне нельзя разглашать — я клятву давал…

— Говори, раз уж начал, — Волынский оглядел себя в зеркалах и остался доволен — ничего лишнего, скромная, как говорится, роскошь. — Мне ты больше клятв давал, нежели этим шалопаям.

— Тут показывать нужно, хозяин… — Дворецкий усадил князя в кресло, накинул на него пудромантель и придвинул парик на болване. — Что ж, рискну своей честью ради вашей светлости.