— Помню, было дело, — усмехнулся Волынский.

— А господин Лёвенвольд поцеловал его руку — вот так…

Базиль выудил из-под пудромантеля холёную хозяйскую руку и прижался к ней губами. Князь вздрогнул — дворецкий провёл языком по его коже и легонько прикусил.

— И кто такое рассказывает? — расхохотался Волынский.

— Кейтель, дворецкий сиятельной милости. — Базиль как ни в чем не бывало оторвался от княжеской руки и сдёрнул с хозяина пудромантель. — Ваша светлость готовы к выходу, можете блистать и пленять.

— Врёт твой Кейтель, пёс немецкий, — задумчиво проговорил Волынский с тихим гневом в голосе. — И ты напрасно поверил. Как мог он видеть? О подобной шутке обычно ведают только двое. И потом, нужно знать хоть немного моего любимого патрона, как ты его называешь. Я сам однажды просто взял его за руку, как друг — так он выдернул руку и весь затрепетал. — Тут князь зло хохотнул, заведя глаза. — Я думаю, Лёвенвольда он бы и вовсе за такое ударил…

Дворецкий посмотрел на господина лукаво, тонко улыбаясь, и азиатское лицо его с высокими скулами сделалось таинственным и прекрасным, как у Будды.

— Что ты улыбаешься? — спросил Волынский, закипая.

— Ты не ударил меня, хозяин, когда я показывал, — прошептал Базиль, поклонился нарочито раболепно и отошёл. — Вы готовы, можете пожаловать ко двору, — повторил он певуче и нежно.

— Да слышал, не глухой, — уже беззлобно огрызнулся князь и поднялся с кресла. — Если гости явятся прежде меня, прими их, знаешь, что делать.

Эрнст Иоганн фон Бирон, герцог Курляндский и Земгальский, вихрем влетел в гардеробную — этот господин был замечательно порывист и стремителен. Не дожидаясь камердинера, герцог снял и побросал на пол своё охотничье, завернулся в парчовый серебристый халат и наощупь нашарил на полу домашние туфли. Незанадобившийся камердинер выкатил было манекен с придворным облачением, драгоценным, рыбье-мерцающим, но герцог лишь отмахнулся:

— Потом, потом…

И вышел вон.

Он молниеносно, по-над паркетом, промчался сперва по своим покоям, потом по смежным, императорским. Знаменитый серебристый герцогский халат сиял для некоторых, как огонь на вершине маяка, кто-то спрятался, а кто-то, напротив, выступил из тени на свет, надеясь быть замеченным. Вотще… Так же мало замечает вокруг себя несущийся по лесу кабан. Герцог летел, как фурия, в серебристом сиянии, в облаке горьких духов, и пудра нимбом взлетала над зеркально-чёрными локонами. Скорее, скорее…

Есть такие люди, с которыми довольно поговорить пять минут, и потом уже достаточно сил целый день переносить остальных — льстецов, глупцов, подлецов, многодетных отцов… Есть такие люди, на которых довольно взглянуть, убедиться, что они вообще есть, — и можно жить целый день, до вечера, в относительном спокойствии, и как-то терпеть эту жизнь, не желая пустить себе пулю в лоб. Ах, его светлость так счастливы, так счастливы, что постоянно хочется выстрелить себе в голову…

Герцог остановился перед низкой дверью позади концертной залы, выдохнул, постучал и вошёл, не дожидаясь ответа.

— Доброе утро, ваша светлость.

Хирург обер-гофмаршала, доктор Бартоломеус Климт, поднялся из кресла и поклонился.