Он говорил так хорошо и чисто, и доктор вдруг остро и горячо обрадовался нечаянно сотворённому волшебству.

— Ты хоть рад? — спросил он, почти с обидой.

— Рад, спасибо тебе, — с лестницы отозвался Прокопов. — Я просто сам ещё никак не уверую. Чудо какое-то!.. А ты понял, Яков, кто были те два болтуна, с грамотой?

— А что понимать? Папа нуар и фон Мекк, который не фон Мекк. Зря только прятались, их тайны шиты здесь, в крепости, белыми нитками.

Заря едва мерцала над Царицыным лугом, бледная, сонная. И цесаревна Лисавет, петербуржская Аврора, тоже бледная и сонная, возвращалась домой с ночного катания. Князь Волынский сидел с нею рядом, слегка осовевший после четвёртой фляги зелена вина. Этикет предписывал князю проводить домой прекрасную даму и лишь потом возвращаться в собственный дом — спать.

Ночной каток, пылающий пунш, фейерверки, факелы… Приключение, увы, не дало князю совсем ничего. В перерыве между коньками и возлияниями он предложил патронессе свой новый государственный проект — и дура отказалась слушать.

— Я не смыслю, Тёма, — отвечала она лениво. — Сам же знаешь, какова я.

Какова… Ленива, глупа. А хорош был план — на гвардейских штыках вдруг возвести её на трон, как когда-то её матушку. Вот-вот Анна помрёт, а наследника нет, и кто после будет — бог весть, как тут не рискнуть? Вознести на трон прекрасную байстрючку, и все проекты, что отвергла прежде дура Аннушка, под Лизаветиным покровительством оживить-таки, воплотить в жизнь. Да, видать, не судьба, — лентяйка Лисавет и трусиха.

Сани встали у крыльца цесаревнина дома, и тут же из дверей выкатилась на снег горничная, красная, встрёпанная, и отчаянно заголосила:

— Матушка, Лексея Григорьича-то нашего — того… Карета чёрная в ночь умыкнула…

Цесаревна переменилась в лице, толкнула каретную дверцу, птицей слетела на снег, не дожидаясь поданной лакейской руки.

— Давно это было? — спросила Лисавет звонко и резко.

Волынский вышел из саней следом и с любопытством следил — за своей патронессой. Его удивило и озадачило спокойствие Лисавет. Ведь арест мужа ли, любовника ли грозил ей самой монастырской кельей. Лисавет и так едва спаслась от опалы после ссылки прежнего своего так называемого мужа, Шубина. Повторения морганатической авантюры венценосная кузина могла ей и не простить.

— Как пять пополуночи било, так они и прибыли, тут как тут, — ответила горничная, запинаясь от страха.

Она явно боялась не минувшей чёрной кареты, а собственной хозяйки. И не зря! Лисавет сделалась зла, бледна, грозно-спокойна и вся собралась, словно львица перед атакой. Волынский давно знал цесаревну, но такою никогда её прежде не видал.

— Тёма, езжай домой, — бросила она князю, — а я поеду выручу Лёшку. Или хоть себя самоё…

— Опасно, матушка, — напомнил осторожно Волынский. — Тётушка ваша гневаться изволят. Обождать бы, разведать…

— Анна не тётка мне, — зло отозвалась Лисавет. — Ивановны нам, Петровнам, сёстры двоюродные. Она только нарочно велит звать себя тёткой, чтоб подчеркнуть главенство. И поеду я не к ней, к её вермфлаше…

Вермфлаше, постельная грелка — так прозывали царского фаворита, герцога Бирона, и сам Волынский приложил немало сил для укоренения обидного прозвища. Постельная грелка, возомнившая о себе.

Лисавет подобрала юбки и поднялась обратно в сани. В доме, в каждом из окон первого этажа, да и второго, белели лица — прислуга наблюдала за спектаклем. Дворецкий и несколько лакеев переминались на крыльце.

— Ваше высочество, — снизу, со снега, голову запрокинув, напомнил цесаревне Волынский, — герцог ведь не спас вашего Шубина.