Доктор помнил — историю морганатического мужа прекрасной Лисавет, ныне отбывающего за свою дерзость в крепости в Охотске.

— Тогда понятно, в чём тайна, — кивнул он, — но у меня к тебе, Мироша, другое дело. Знаешь ведь канцеляриста Прокопова?

— Заику? Как не знать.

— Я посулил сему Тарталье, что вылечу его от заикания. Но без помощи мне никак не справиться с авантюрой. Выручишь меня?

Любопытный Мирошечка тут же шагнул к Ван Геделе, даже приоткрыв рот — он обожал авантюры — и часто закивал. Товарищ его тоже приблизился и вытянул шею:

— И я желаю пособить, Вася Прокопов мне приятель.

«А заика-то популярен…» — подумал завистливо доктор, подманил любопытствующих гвардейцев ещё ближе и в уши им зашептал свой план.

Доктор сперва, конечно, дождался, чтобы папа нуар отпустил его. И только когда Прокопов вышел к нему в коридор и сказал, пряча за ухо непослушную прядь:

— М-можешь идти, всё у них к-кончено.

Только тогда доктор кивнул Мирошечке и побежал — по лестнице вверх. Всё-таки праздность, пусть даже и вынужденная, причина множества добрых дел.

Задуманный Ван Геделе план исцеления заики был предельно прост. Ещё со времён лейденского обучения Яков запомнил, что истерическое заикание лечится при помощи внезапного испуга. А в крепости для внезапного испуга присутствовало множество причин. Но особую надежду доктор возлагал на квадратный колодец посреди тёмного тюремного коридора. Вот только внезапность падения в колодец, как было её обеспечить, если пациент работал в крепости и знал здешнюю планировку? Тут докторские сомнения с удовольствием развеял Мирошечкин приятель, бывший заодно и приятелем канцеляриста Прокопова. Оказалось, потенциальный их пациент, Василий Прокопов, был в крепости почти такой же новичок, как и сам Яков Ван Геделе, всего лишь месяц назад папа нуар Ушаков выписал сего юношу из московских канцелярий. Выписал — за талант в составлении протоколов, наверное, специально под проекты господ фон Мекк…

В колодец вела деревянная лесенка, на самом дне вмёрзшая в застывшую чёрную воду. Доктор спустился по лесенке на лёд и приготовился ждать. Гвардеец, тот самый Мирошечкин и прокоповский дружочек (и почему Яков не спросил его имя?), пообещал, что сумеет подвести пациента к краю колодца и незаметно спихнуть. А уж доктор изнизу подхватит. Казалось бы, завирательно, но не так уж сложно в исполнении, Ван Геделе прекрасно помнил, как едва сам не разлетелся с разбегу в квадратную неприметную дыру. Хрущов тогда едва его отдёрнул. Этот тюремный коридор был извилист, скользок и тёмен — как раз создавая наилучшие условия для падения. И удивительно, что служащие крепости не валились в колодец пачками.

Яков изрядно замёрз, ожидаючи явления пациента. Он попрыгал по льду, охлопал себя, как ямщик, и от холода даже принялся икать. Обругал себя — и за излишнее милосердие, и за склонность к дурацким инициативам. Подумал, что папа нуар, наверное, нарочно не закладывает дыру в полу, надеется, что однажды в дыру упадёт-таки нарушитель дисциплины. Ведь сей утончённый петиметр — недобрый шутник.

По коридору застучали шаги, и Яков вгляделся, прищурясь, вверх, и весь напружинился, приготовясь ловить. Шаги, голоса приближались, доктор ждал, ждал, но всё-таки пациент упал ему в руки почему-то совершенно внезапно, тяжёлый, и коваными сапогами — в лицо. От сапог Яков кое-как увернулся, оба повалились на лёд, и врач перепугался не менее, чем исцеляемый.

— Жив? — спросил он, пытаясь разглядеть в темноте, тот ли к нему упал.

И засомневался ещё более, услышав задушенное, но без малейшего заикания:

— Жив…

— Целы оба? — в колодец свесился с края неразличимый против света гвардеец, и Яков узнал его по голосу — тот самый всеобщий приятель.