Ремингтон медленно кивнул:

— Да. В этом мое единственное утешение. Мы добились именно того, что планировал сделать адмирал Нельсон: полного разгрома французского флота. Мы захватили в плен девятнадцать французских и испанских кораблей, не потеряв ни одного своего. Адмирал смог бы насладиться нашей победой.

— Значит, он отошел с миром, Рем, и душа его обрела покой. Более того, он заслужил бессмертие, потому что всегда будет жить в памяти нашего народа. Разве это не счастье?!

— Вероятно, ты права. Кроме того, это единственное рассуждение, которое дает мне возможность жить в мире с самим собой.

— Но этого недостаточно, чтобы ты мог позволить себе заботиться о ком-либо другом, не так ли?

— Я забочусь, Саманта, — взмолился Ремингтон, — возможно, не с таким открытым сердцем, как это делаешь ты.

— Если тебя терзали такие сильные чувства, почему ты не подал в отставку сразу после победы при Трафальгаре?

Показалось ей или Рем весь сжался?

— Я собирался сделать это сразу после Трафальгара, но мой долг гражданина обязывал меня служить отчизне, и я занимался подготовкой будущих офицеров на суше, зная прекрасно, что многим из них судьба предуготовила печальную участь. Повлиять на их будущее я не мог, и это было самой большой моей болью. Каждый человек, сталкиваясь с подобными противоречиями в своей жизни, должен решать их самостоятельно.

— Ремингтон, теперь я люблю тебя даже больше, чем любила раньше! Но ты не договариваешь, не так ли? Неужели ты мне не доверяешь?

— Черт возьми! — Ремингтон был поражен тонкой интуицией возлюбленной. Она вступала на территорию, куда он не допускал никого; пыталась поднять завесу над тайной, которую он скрывал от всех. — Я тебе доверяю. За последние полчаса я открылся тебе, как не открывался никому другому. Но, как бы близки мы ни были, я бы хотел, чтобы ты поняла следующее: тридцать лет я прожил один, и так, как считал нужным. Я не могу и не смогу измениться. Поэтому не воображай в порыве романтического упрямства, что я стану докладывать тебе о каждом своем действии и о каждой мысли, пришедшей мне в голову.

— Ты не расскажешь об этом даже мне! — горько воскликнула Саманта.

— Даже тебе, — с неменьшей горечью подтвердил Ремингтон. Он обязан был обеспечить ее безопасность и спокойствие и поэтому не должен был посвящать ее в ту часть жизни, которая принадлежала Англии и военно-морскому флоту. — Саманта, ты собираешься стать моей женой, и я чертовски сильно желаю, чтобы ты была счастлива. Но твои представления о совместной жизни слишком далеки от реальности. Где я смогу, я буду уступать тебе, но не рассчитывай на то, что я обнажу душу. Это невозможно. Прими и смирись с этим.

— Я не могу.

— Ты должна. Я постараюсь развлекать тебя и доставлять тебе удовольствие всеми возможными способами. Но я такой, как есть.

У Саманты подозрительно лукаво блеснули глаза.

— Не мог бы ты отвезти меня домой? Мне нужно подумать. Ты очень детально объяснил, к чему я должна быть готова. Теперь мне нужно подумать.

Граф обнял ее за плечи и заглянул в глаза. Глубоко-глубоко.

— Черт возьми! — скорее по привычке, чем от злости выругался он. — Пусть все летит в преисподнюю.

Затем он отдернул занавески, высунулся в окошко и приказал кучеру ехать на Абингдон-стрит.

Расстояние от Гайд-парка до дома Саманты они проехали почти в полном молчании.