Фогельман раздумывал, далеко ли ему осталось до рая. Если бы мексиканец промазал, принимая эту подачу, игра была бы закончена. Всю ночь он чувствовал бы себя ростом в восемь футов, и когда забрался бы в постель с женой, она показала бы ему все, как полагается героям.

Вид его Немезиды, притаившейся где-то в глубине нависшей вокруг пластины темноты, наполнил Фаулера страхом.

Вздохнув, Рой превозмог себя и бросил.

— Первый бо-о-ол!

Пялившиеся с трибун лица разразились единым воплем, который стоял до конца игры.

Фогельман взмок от пота. Руки у него были такие потные, что он смог бы запросто бросить мокрый мяч, но не знал, как лучше, и боялся подыграть им.

Следующая подача прошла на уровне кепи бэттера.

— Бо-о-ол! Второй!

Уикетт, менеджер «Пиратов», вальяжной походкой направился к питчерской горке.

— В чем дело, Голландец?

— Забери меня отсюда, — жалостно простонал Фогельман.

— Какого черта? Ты же три раза делал этого ублюдка и снова сделаешь.

— Я боюсь его, Уолт. Ты посмотри, это же какая-то горилла, мать его. Ты только посмотри, как у него горят глаза. Это не человек.

Уикетт, посматривая на Роя, тихо уговаривал питчера:

— А я так вижу совсем другое. Он же постарел и какой-то помятый. Еще на прошлой неделе у него были дикие боли в животе, и он лежал в женской больнице. Говорят, он в любую минуту может отдать концы. Соберись и загни низовой, колени не дадут ему согнуться. Заработай на нем страйк, и он твой.

Он покинул горку.

Фогельман, чье тело болело от напряжения, бросил следующий мяч.

— Бо-о-ол! Третий.

Он поискал глазами Уикетта, но менеджер спрятал глаза.

«Лучше, — подумал питчер, — я отдам ему базу по болам». Его после этого могут заменить, он совсем больной человек.

Рой тоже думал о базе за болы. Это сняло бы с него ответственность, но не возместило ущерб, который он уже причинил. Он заставил себя не думать об этом. Фогельман потянулся вверх одеревеневшими руками. Пристально глядя на пластину, он почувствовал, что глаза застилает пелена и он не может понять знак, куда кидать, который подает ему кэтчер. Он снова перевел глаза на Роя — тот был в полном вооружении, на черном боевом коне. Фогельман сверлил его глазами, высоко вскинув руки с мячом над головой, чтобы не потерять уверенность при броске. Да, он не ошибся, вот он несется на него с копьем наперевес, длинным и толстым, как ствол молодого дерева. Закрыв глаза руками, Фогельман рухнул навзничь и потерял сознание.

Рев вознесся до небес. Солнце скрылось за облаками. Снова похолодало. Уикетт темной тенью высунулся из дагаута и показал рукой на запасных. Парень, который тренировал броски, бросил мяч своему кэтчеру, поправил кепи и не спеша направился к питчерской горке. Этому худощавому юноше с ясными глазами было двадцать лет.

— Герман Янгберри, номер шестьдесят шесть, подает за «Пиратов».

Мало кто на трибунах слышал о нем, но не успел он добежать до горки, как о его жизни уже знали все. В нем шесть футов роста, но вес всего сто пятьдесят восемь фунтов. Однажды, около двух лет назад, агент «Пиратов» наблюдал, как он подавал за свою городскую команду, и записал на карточке: «У этого парня плавная подача, слепящий быстрый мяч и взрывной кривой». Хотя агент сразу предложил ему контракт, Янгберри наотрез отказался подписать его, потому что всю жизнь мечтал заняться фермерством.