К сожалению, оба — на своих

Переодевшись, я все в том же родительском шарабане поехал на Мойку. Контора Российско-Американской компании располагалась на Мойке, в солидном каменном особняке с колоннами.

Войдя, я немного оторопел. Ожидал увидеть чинное присутственное место с благородной тишиной и скрипом перьев, а получил Казанский вокзал в час пик. Разве что пахло здесь не беляшами, а плавленым сургучом и какими-то шкурами.

Несмотря на глубоко послеобеденное время, приёмная оказалась забита под завязку. От бородатых купцов в долгополых сюртуках несло чем-то густым, звериным — явно пушные воротилы с Аляски. Флотские офицеры с профессиональным презрением к штатским смотрели на всех так, будто прикидывали их скорость в узлах при попутном ветре. Немцы ожесточённо размахивали скрученными чертежами, поставщики трясли образцами парусины. В углу застыла группа персов в шёлковых халатах, похожая на делегацию инопланетян, а рядом синхронно кланялись два китайца, стоявшие в этой позе, судя по лицам, часа три.

Гомон стоял невероятный. Кто-то надрывался по-немецки так, словно обсуждал конец света, (отличный выбор языка для этой темы), кто-то вопил: «Найдите приходный ордер, чёрт вас дери!», а секретари метались, как запаренные официанты на банкете.

Не без труда я пробился к главному церберу — напудренному толстяку за конторкой.

— Граф Толстой его превосходительству камергеру Резанову. По делу экспедиции.

Толстяк окинул меня — молодого щёголя во фраке — тоскливым взглядом: «Ещё один». Но стоило мне молча положить на конторку предписание, рожа его стремительно прояснилась. Государственная печать чудесно превращает «пошёл вон» в «прошу, сударь». Очень сильное колдунство, очень.

— Сейчас доложу! — сообщил секретарь и исчез за дверью. Вернувшись, сообщил:

— Пожалуйте, сударь. Третья дверь по коридору.

Купцы проводили меня завистливыми взглядами, персы не шелохнулись, а китайцы на автомате отвесили очередной поклон.

Посреди этого бедлама сидел измотанный господин лет сорока, с вытянутым лицом и скошенным подбородком — типичный результат генетических экспериментов аристократии. Короче, нихрена не Караченцев — обычный придворный со следами вырождения на челе.

Но глаза его, живые и бойкие, говорили, что передо мной — человек, что тащит на горбу многомиллионный проект и скорее сдохнет, чем отступит. Я видел такие глаза у себя в зеркале в девяносто восьмом, когда голыми руками выгребал из-под обломков дефолта. Таких людей нельзя недооценивать: они либо сворачивают горы, либо ломают шеи.

— Толстой? — камергер мазнул по бумагам взглядом, левой рукой ставя подпись, а правой перекладывая карты. — Живописец? Из Академии?

— Так точно, ваше превосходительство.

Живописец. Ага. С факультета рисования картошки с ушами.

Резанов прищурился. — Пётр Александрович хвалил вашу работу. Кто был наставником? Угрюмов? Акимов?

Ну, начинается…. Этот тип, похоже, любит поболтать ни о чем. То есть, об искусстве.

Ладно, если нихрена не знаешь — говори уверенно и обтекаемо. Я это со школьной скамьи уяснил.

— Я больше по естественной манере. Природа — лучший учитель. — произнес я, пожимая плечами.

— Романтик, стало быть, — мой будущий начальник чуть усмехнулся. — Что ж, натуры вам будут в избытке. Скажите хоть, кого из мастеров цените? Рубенс? Ван Дейк? Или вы предпочитаете итальянскую школу?

Рубенс. Это я знал. Толстые голые тётки. Много. В Эрмитаже видел. Потом — на яхте у одного знакомого олигарха. Ту же самую картину.

— Рубенс велик, спору нет — с чувством сказал я.