От возбуждения Вяземский так сдавил бока своего коня, что он начал козлить.

— Значит так, граф Федор Иваныч: вечером — проводы героя-мореплавателя. Снисходя к твоей бестолковости, я так уж и быть сам уведомлю всех твоих друзей и полковых товарищей. Место сообщу дополнительно. О’ревуар!

И, дав шенкелей, корнет ускакал. Внутри меня снова приятно щёлкнуло. Старый Ярослав бы десять раз подумал, а этот молодой отморозок внутри уже кричал «погнали!»

Когда звон подков затих вдали, я запрыгнул в отцовскую карету и крикнул кучеру Илюшке:

— Гони на Моховую!

* * *

Весь в радужных раздумьях, вернулся я в отчий дом. Семья ждала в гостиной. Атмосфера — чистые поминки, только кутью на стол еще не метнули. Матушка тихонько подвывала в батистовый платок, сестрица Вера мимикрировала под обои. Только батюшка держался молодцом.

— Ну все! Завтра отбываю в Кронштадт! — сообщил я, едва я переступил порог. — В экспедицию. На три года.

Матушка выдала крещендо.

— Не плачь, графиня Анна Федоровна! Нечего ему дома сидеть, пора проветрить молодца. С ним поедет Архипыч, — заявил отец. — Дворянину без слуги не пристало. Да и присмотр за этим обормотом нужен.

Бедный Архипыч, стоявший у дверей с подносом, пошатнулся. Поднос жалобно звякнул.

— В… в окиян? — просипел старик, стремительно меняя цвет лица с привычно-серого на нежно-зеленый. — К язычникам? На погибель⁈ А ежели кит проглотит⁈ Иону-то Господь извлек, а нас — кто?

— Не проглотит, у них горло узкое, — машинально ответил я.

— Откуда ж вам знать-то, батюшка? Вы что ж, с китом глаголить изволили? — парировал слуга.

Я ничего не ответил — курс морской биологии для крепостных в мои планы не входил.

— Иди собирайся, старый дурак! — рявкнул сенатор.

Начались сборы. В раскрытые пасти сундуков полетели рубашки, панталоны, сюртуки и прочий скарб. Архипыч увлеченно командовал парадом, до исступления уминая в сундуки то медвежью шубу, то непромокаемый плащ.

В разгар сборов ко мне подошел батюшка Иван Андреевич.

— Пойдем-ка, Федя, потолкуем в сторонке — многозначительно произнес он. Немного недоумевая, я пошел за ним.

Зайдя в кабинет, отец выдвинул ящик секретера:

— Держи, Федя, вот тебе на дорогу. Понимаю, немного, но более — никак не могу: имения наши, сам знаешь, все уже заложены.

С этими словами он выдал мне пачку ассигнаций.

— Тут тысяча триста. При условии разумной траты тебена три года хватит. Столоваться будешь при посольстве, а на прочие траты, даст Бог, будет достаточно. Ассигнатами не вези: в заграницах от них толку нет. Купи лобанчики или империалы. А то, хочешь, вексель Англицкого банка — в Копенгагене обналичишь.

Взяв пухлую пачку банкнот, я поклонился.

— Спасибо, батюшка!

— И вот еще что, — слегка смешавшись, произнес отец, доставая из кармана небольшой серебристый предмет. — Вот часы тебе на память. Пусть не золотые, серебро. Но зато — Брегет. Ход точный.

Вложив в мою руку гладкий округлый корпус, Иван Андреевич растроганно посмотрел на меня и вышел. Задумчиво подбрасывая в ладони пачку ассигнаций, я вернулся в свой мезонин, где Архипыч как раз заканчивал сборы.

— Ну вот, кажись, и всё, — старик захлопнул последний сундук, выпрямился, утёр пот со лба и перекрестился. Куда ж без этого.

— Готово, барин. Всё, что надобно православному человеку для погибели в океане.

— Для путешествия, — поправил я.

— Я и говорю — для погибели, — невозмутимо повторил Архипыч.

— Ну, ступай тогда. Заказывай заупокойную. Нужен будешь — позову!

— Воля ваша, скажете — так закажу! — с легкой обидой заявил слуга.