— Раз так, присаживайтесь, граф — смилостивился капитан. — Но на будущее — извольте обедать с посланником. Кают-компания, как видите, едва вмещает штатных офицеров! Вы по бумагам приписаны к посольской свите, так что трапезничать изволите с начальством.

Ну надо же! Оказывается тут тоже есть разделение на топ-менеджмент и производственный отдел. И мне, получается, придется хлебать суп и грызть солонину в компании душных чиновников и ботаников, выслушивая разглагольствования Резанова о высоких материях, вместо того чтобы травить байки с нормальными флотскими мужиками. Скукотища. С другой стороны — у посланника наверняка и вино получше, и пайка пожирнее. Ладно, разберемся по ходу пьесы.

Завтрак в кают-компании оказался совсем не таким, как я себе нафантазировал. Наслушавшись вчера баек про суровый морской быт, я уже морально готовился ломать зубы о каменные сухари и жевать просмоленную солонину, что при матушке Екатерине гавкала.

Ничего подобного. На столе дымилась здоровенная сковорода с яичницей на сале, лежали пышные ломти свежего хлеба и нарезанный окорок. Затем подали кофе и чай. Плавучая зооферма на верхней палубе, через которую я вчера пробирался, исправно давала свои плоды. Офицеры Императорского флота питались вполне прилично — по крайней мере, пока мы не ушли далеко от берегов, а куры нестись еще не передумали.

— Послушайте, граф, — Ратманов отложил вилку и уставился на меня своим тяжелым, немигающим взглядом матерого волкодава. — Раз уж мы с вами за одним столом сидим, запомните главное корабельное правило. На борту Бог, царь и воинский начальник — это капитан Крузенштерн. Его приказы не обсуждаются, не обдумываются и выполняются беспрекословно. Вы, хоть и «свитский», — тоже подчиняетесь капитану. Кем бы вы там по бумагам ни числились — хоть матросом, хоть художником, хоть личным посланником императора. Ясно?

— Предельно, — кивнул я. Субординация — дело святое, плавали, знаем.

— Вот и славно. И мой вам добрый совет сухопутному человеку: когда начнется настоящий шторм, сидите в своей каюте в обнимку с пушкой и молитесь. На верхнюю палубу — не суйтесь ни под каким видом. Волна ударит — слижет за борт так, что пискнуть не успеете.

Я понимающе хмыкнул, вспомнив свою утреннюю ревизию корабля.

— Кстати, о грустном. Прогулявшись по палубе, я как-то не заметил ни спасательных кругов, ни верёвок с поплавками. На шкафуте торчит одна-единственная лодка на весь экипаж. Случись что — как вытаскивать-то будете?

Офицеры за столом как-то разом помрачнели и переглянулись. Звякнула о тарелку чья-то ложка.

— Никак, граф, — Левенштерн криво усмехнулся и потянулся за бутылкой мадеры. — Нет у нас никаких спасательных кругов. Инерция у груженого корабля колоссальная, тормозов не предусмотрено. Против ветра корабль ходить не умеет-с. Пока вахтенный доложит, пока рифы возьмут, пока судно в дрейф ляжет и шлюпку на талях спустят… Пройдет полчаса. В ледяной штормовой воде человек столько не живет. Судовая статистика-с.

— У нас на флоте закон суровый, — веско добавил Ратманов. — Кто за борт упал — того Нептун забрал. Поэтому держитесь за ванты крепче, ваше сиятельство.

Ндааа… Оптимистичненько. Но что поделать — придется приспосабливаться.

После плотного завтрака я вновь поднялся на палубу. Внезапно тут обнаружилось несколько новых персонажей!

Выглядели эти господа на палубе военного шлюпа абсолютно чужеродно. Разодетые по последней петербургской моде, в щегольских сюртуках и тонких плащах, они лениво рассматривали грубые снасти в золотые лорнеты, громко и беззаботно щебеча по-французски. Один из них самозабвенно играл с кудрявым пуделем, лаявшим на всех и путавшимся под ногами матросов.