— Ай!

— Не шевелитесь-с! — взвыл Архипыч, вцепившись в мой подбородок, как утопающий в бревно. Глаза его были зажмурены. Он брил меня вслепую, неожиданно, полностью верив в результат Провидения.

— Ты хоть глаза открой!

— Не могу-с! Как открою — всё кругом плывёт, и мутит-с!

Корабль издевательски подкинул нас, как злая нянька — колыбель с нелюбимым младенцем. Архипыч елозил бритвой по моей физиономии, зажмурившись и шёпотом читая «Отче наш». Я сидел, вцепившись в край сундука, и тоже молился. Только молча и матом.

К завершению процедуры на моем лице было три пореза, на полу — лужа мыльной воды, а на лафете пушки — отпечаток Архипычевой пятерни. Зато выбрит. Почти.

— Готово-с, — Архипыч отступил, утирая пот и крестясь. — Ежели завтра опять бриться, — упреждайте загодя. Я хоть помолюсь вечером за ваше здравие!

Наш милый разговор вдруг прервал звон корабельного колокола: Бамм! Бамм! Бамм!

Это отбивали склянки. Восемь ударов. Систему склянок я пока не вкурил. Ещё один пункт в список «что надо выучить, чтобы не выглядеть идиотом». Вышел на палубу, окинул ее взглядом, как доброй знакомой, кивнул корове.

— Граф! — окликнул меня мичман из вчерашних собутыльников, кажется Ромберг. — Извольте завтракать! Господа офицеры уже за столом-с!

Я бросил взгляд на матроса на рее. Пацан беззаботно болтал ногами над бездной. Ему не было страшно, он в этом вырос. Опасная, смертельная, но привычная среда обитания. Привыкну ли я, до того как меня смоет волна или зарежет изверг с бритвой?

Оптимизм, Федя. Оптимизм.

На этой мысли я пошёл завтракать.

* * *

Кают-компания располагалась на корме, под шканцами. Я спустился по трапу и тут же приложился лбом о притолоку. Звук получился сочный, гулкий — как удар в корабельный колокол. Только колокол отбил склянки, а мой лоб отбил количество раз, которое я за два дня на этом корабле врезался головой во что-нибудь твёрдое.

Потолки здесь проектировались для людей ростом метр шестьдесят. Или для гномов. Федькины примерно метр семьдесят пять — уже негабарит. А ведь я ещё не самый высокий на борту. Как тут Крузенштерн ходит — загадка. Вероятно, за тридцать лет на флоте вырабатывается рефлекс пригибаться на уровне спинного мозга.

Длинный стол, лавки по бокам, качающиеся лампы. Свет сочился через кормовые окна — мутный, желтоватый, как процеженный сквозь бутылочное стекло. За столом — офицеры. Крузенштерн во главе, прямой, как грот-мачта. По бокам — мои вчерашние собутыльники: рыжий здоровяк Ратманов, юные братья Коцебу, однокашник Фаддей Беллинсгаузен ещё несколько лиц, которые вчера сливались в ромовом тумане, а сегодня обрели резкость и индивидуальность.

Стоило войти, и разговоры стихли. На меня уставились. Не враждебно — оценивающе. Как на чужака, забредшего не в тот район.

— Граф Толстой? — Крузенштерн приподнял бровь на миллиметр.— Вы, кажется, ошиблись столом. Ваше место — у посланника.

— Понятно. И где же его превосходительство? — поинтересовался я.

— У себя в каюте. Отсыпаются с дороги, — ответил старший лейтенант Ратманов.

— Так точно, — усмехнувшись, подтвердил Левенштерн, намазывая масло на хлеб. — Прибыли-с глубокой ночью. Вы как раз в это время изволили весьма крепко почивать.

Ага, значит, пока мы тут глушили ром и клялись друг другу в вечной дружбе, на борт тихо загрузился руководитель всей этой туристической поездки. Скоро придется показаться ему на глаза. И молиться, чтобы он не задался вопросом, почему его живописец обучался в Морском корпусе.