— Ну что, Федька, надо тебя на корабле прописать. Собираемся в кают-компании, — подмигнул Беллинсгаузен, завершая экскурсию. — Выпьем рому за встречу, познакомишься с ребятами поближе. Не откажешь?

— Обижаешь. Буду всенепременно.

Вскоре кают-компания «Надежды» напоминала подпольное казино где-нибудь в подмосковных Люберцах образца девяносто пятого. Только вместо малиновых пиджаков — строгие флотские мундиры, а вместо палевого «Амаретто» — забористый ямайский ром. Потолки низкие, того и гляди снесёшь макушкой дубовый бимс, табачный дым висит топором, а в центре под раскачивающимся фонарём — стол, уставленный бутылками и нехитрой морской закусью.

После третьей я вписался в коллектив как родной. Двадцать лет в суровом российском бизнесе учат главному: неважно, кто перед тобой — братки, чиновники или морские офицеры девятнадцатого века. Хочешь стать своим — пей наравне со всеми, трави байки и не выпендривайся.

И я пил. Молодое графское здоровье, помноженное на закалку из девяностых, творило чудеса.

Память о той ночи сохранилась в виде рваных, хаотичных вспышек.

Кадр первый: я рассказываю забористую историю из своей криминальной юности. Все грохают. Даже огромный суровый Ратманов — второе лицо на корабле после капитана. Значит, я реально смешной. Или они реально пьяные. Или и то, и другое.

Кадр второй: я сижу в обнимку с Фаддеем. Мы чокаемся кружками, расплёскивая ром, и клянёмся в вечной дружбе. Мы оба врём. И оба прекрасно знаем, что врём. Но сейчас — это чистая правда. Пьяная, мимолётная, но искренняя.

Кадр третий: ночь. Фонарь качается. Ром кончился. Появилась водка. Потом спирт. Фаддей бил себя пяткой в грудь и клялся, что это чистейший «шпиртус вини», украденный у лекаря. «Мне-то не гони. Самогон какой-то» — отвечаю я.

Дальше плёнка обрывается. Чёрный экран.

Как добрался до каюты — не помню. Кто-то вёл, кто-то поддерживал. Лишь отчётливо запомнилось, как Архипыч ворчал, стаскивая с меня сапоги:

— Первый день на корабле — и уже в зюзю… Грех-то какой… Угораздило попасть в самый что ни на есть трактир плавучий… На три года… Господи помилуй!!!

Глава 7

— ТРА-ТА-ТА-ТА!!! БААХ! БААХ!!!

Стекло брызнуло в лицо колючим крошевом. Из опущенного окна поравнявшегося с моим такси джипа ударили автоматные очереди. Вспышки. Грохот. Дикая, рвущая плоть боль.

Вынырнул из кошмара рывком, жадно хватая ртом воздух.

Твою мать. Опять этот сон. Что за нахрен? Всё, отстаньте от меня уже, я граф, пошли все в жопу! Переворачиваюсь на другой бок и снова проваливаюсь в спасительную темноту.

………

Пномпень. Киллер в черном мотошлеме поднимает ствол. Пистолет с глушителем, длинная черная трубка смотрит прямо мне в лицо. Плевок огня…

И снова — БАБАХ!!! Грохот такой, что внутренности скручиваются в узел.

Да ептвоюмать, какого черта? У него же навинчен глушитель! Почему гремит, будто он шмаляет по мне из гаубицы⁈ Ну, решил ты меня убить, ну убей, как человек, а будить-то, сука, зачем?

Лежу, хлопаю глазами, пытаясь вынырнуть из кошмара в реальность. Мозг еще плавает где-то между Кронштадтом, Пном, мать его, Пенем и Москвой.

БААААББАААХХХ!!!!!!

Тут рвануло так, что мир перевернулся. Мое тело тут же сработало на старых инстинктах: панически подскочил, пытаясь уйти с линии огня… и со всего маху впечатался лбом во что-то твердое, деревянное и шершавое. Искры из глаз посыпались такие, что можно было прикуривать. Вслед за искрами на волосы посыпался какой-то мусор и щепки.

Прямо у моей ушибленной макушки, сквозь тонкие доски палубы, громовой бас рявкнул:

— Пробанить ствол! Живо, олухи!

Раздался топот босых ног и глухой, шаркающий скрежет.