— Разумеется, господин капитан, — произнёс я, не дрогнув лицом. — Порядок — основа флота.

Поблагодарил Резанова. Вышел. Забрал пистолеты у Ратманова. И только в своей каюте, прислонившись спиной к переборке, позволил себе тихо, от души выматериться.

Письмо в Академию. Список выпускников. Фёдора Ивановича Толстого в этом списке, разумеется, не будет. Там будет Фёдор Петрович. Другой человек.

Чертов немец!

* * *

Следующее утро на «Надежде» началось вроде бы, как обычно. Проснувшись в качающемся гамаке, я лежал, прислушиваясь к скрипу снастей, стонам деревянного корпуса и ударам волн о борт корабля.

Интересное дело. Мой жизненный опыт и Федькин молодой задор в рамках одной биологической единицы создавали жуткую смесь. Юный граф действительно оказался без тормозов. Меня это даже пугает. Чего я еще выкину? Дам в морду старпому? Вызову на дуэль посланника? Плюну на палубу? Страшно подумать.

И в то же время — какой это кайф! Плюнуть на все, на этих затянутых в мундиры и шарфы индюков, и жить своей жизнью. А если кто-то станет докапываться — делаю оскорбленный фейс и требую этой, как ее… сатисфакции.

До завтрака еще было время, и я решил почистить свои пистолеты. Надо внимательнее отнестись к средствам защиты своей дворянской чести.

Аккуратно разложил на лаете пушки свои возвращенные Ратмановым дуэльные «Лепажи». Чистя роскошное французское оружие, с досадой разглядывал идеально гладкую внутренность ствола. Для местных бретеров это был венец творения, но я-то прекрасно понимал всю ущербность конструкции. Гладкоствол — это, по сути, дробовик. Сферическая свинцовая пуля, проходя по каналу, неминуемо бьется о стенки и летит к цели по совершенно рандомной траектории. Попасть в бутылку на десяти шагах (или в штабс-капитана — на пятнадцати) сойдет, но ведь мне однажды может понадобиться один гарантированно точный, снайперский выстрел.

Чтобы закрутить пулю, требуется нарезной ствол. Хотя бы неглубокие, спиральные царапины внутри ствола, которые зададут свинцу вращение и стабилизируют полет. Начальная скорость пули этого карамультука невелика, а значит, пуля не сорвется даже из неглубоких нарезов. Только вот где их взять?

Вздохнув, я отложил пистолет в сторону. На раскачивающемся деревянном паруснике, где нет ни точных тисков, ни каленых резцов, ни трезвых оружейников, провернуть такую ювелирную операцию абсолютно нереально. Придется пока полагаться на удачу!

Тут меня отвлекли необычные звуки с палубы. Сквозь обычный фоновый шум плавания пробился стук топоров, крики боцмана и яростный матросский мат.

Заинтригованный, поднялся на палубу — и получил в лицо такой удар, что невольно отшатнулся.

За семь лет в Юго-Восточной Азии пришлось мне вдыхать разные «ароматы». Протухший дуриан на рынке в Сиемреапе, откуда эвакуировали целый этаж торгового центра. Тухлую рыбу прахок, которую камбоджийцы считают деликатесом, а весь цивилизованный мир — биологическим оружием. Корейский кимчи полугодовой выдержки, который прислал партнер по бизнесу — офис потом проветривали три дня, а уборщица уволилась.

Так вот, всё это были цветочки. Нежные, мать их, фиалки. Лёгкий бриз по сравнению с тем, что извергалось сейчас из трюма «Надежды». На палубе тащило так, словно в трюме нашего славного шлюпа скончалось и успело слегка протухнуть небольшое стадо бегемотов.

Оглянувшись, я увидел, что у главного трюмного люка кипела работа. Матросы, отплевываясь и поминая всех морских чертей, вытаскивали на свет божий тяжелые дубовые бочки. Дерево рассохлось, и сквозь щели на чистую после утренней приборки палубу сочилась мутная, серо-зеленая слизь, источавшая то самое инфернальное амбре.