Игра шла жестко, по-мужски. С одной стороны сукна устроился наш Макар Иванович, с другой — здоровенный датский суперкарго с рыжей бородой лопатой и кулаками размером с пивную кружку. Рядом терлись еще пара местных шкиперов.

Я присел сбоку, решив пока понаблюдать, как играют наши флотские.

А играли они на удивление неплохо. Ратманов, несмотря на выпитый эль, держался молодцом. В макао главное — набрать девятку или число, максимально к ней близкое.

— Банк — сто пиастров, — прогудел рыжебородый датчанин, сдвигая в центр стола увесистую горсть серебра. Ратманов молча кивнул и принял ставку. Датчанин сдал.

Я заглянул Макару Ивановичу через плечо. Семерка и двойка. Идеальная девятка, чистое макао с раздачи. Датчанин вскрыл свои: король и восьмерка. Восемь очков. Тоже мощно, но не девятка.

— Моя взяла, — спокойно произнес Ратманов на чистом русском и потянул свою пудовую лапищу к горку серебра.

И тут у потомка викингов сорвало резьбу. Рыжебородый неожиданно перестал дышать, его водянистые глаза сузились, лицо пошло нездоровыми пятнами. Он с размаху хлопнул своей ладонью поверх руки Ратманова, придавив монеты.

— Svindler! — взревел датчанин так, что с потолка посыпалась сажа. — Forbandede tyv!

Перевода не требовалось. «Шулер» и «проклятый вор» звучат одинаково паршиво на всех языках мира. Он рванул свободной рукой пиастры со стола, одновременно сгребая карты и брызгая слюной.

Ратманов медленно поднялся. Стул за его спиной жалобно скрипнул и упал.

— Ты чего несешь, чухонская твоя морда⁈ — прорычал наш старпом, и в его голосе зазвучал металл корабельных пушек. — А ну положь деньги, пока я тебе эту бороду не повыдергал!

Воздух в таверне мгновенно наэлектризовался. Окружающие датчане и англичане тут же вскочили, отодвигая стулья. Наши лейтенанты — Ромберг, Головачев и долговязый Повалишин — тоже подорвались с мест. Запахло хорошим, качественным мордобоем.

Тут мой внутренний коммерсант Ярослав Поплавский включил режим дипломата. «Спокойно, парни, — подумал я. — Мы в чужом порту. Дипломатический скандал, драка с местными, Крузенштерн нас всех сгноит в карцере. Надо все вопросики порешать тихо-мирно».

Вскочив из-за стола, я вклинился между разъяренным Ратмановым, включил свою самую очаровательную улыбку и обратился к датчанину на безупречном, интеллигентном французском:

— Messieurs! Je vous en prie, calmez-vous! Il y a un malentendu… (Господа! Прошу вас, успокойтесь! Давайте все решим…)

Датчанин, не понимая ни слова по-французски, но видя перед собой наглую русскую физиономию, агрессивно дернулся вперед и замахнулся.

И вот в эту самую секунду дипломатия потерпела крах. Мышечная память рефлекторно отреагировала на чужой замах.

Я даже понять ничего не успел. Моя правая рука, словно сжатая пружина, вылетела вперед и с идеальным переносом веса, жестко, с хрустом впечаталась прямо в центр рыжебородой физиономии.

— … ун компромисс… — растерянно закончил я фразу.

Датчанин охнул, его глаза закатились, и он рухнул навзничь, увлекая за собой тяжелый дубовый стол, кружки с элем и серебряные монеты. Раздался оглушительный грохот.

На секунду в трактире повисла мертвая тишина. Я стоял с опущенной рукой и мысленно орал на самого себя: «Идиот! Что ты наделал⁈ Я же хотел договориться!». Но адреналин молодой толстовской крови уже затопил сознание.

— Наших бьют! — радостно заорал лейтенант Повалишин, хватая ближайший стул.

Тишина взорвалась. Справа в кого-то уже летела пивная кружка, слева Ратманов с радостным кряком взял на болевой какого-то шотландца.