|
Когда Энрик поправится, я сначала награжу вас всех медалями, а потом разложу рядышком и буду пороть, пока не взвоете. Мы опять переглянулись. — Руки отвалятся, — меланхолично заметил Лео. — А что мы такого сделали? — вежливо спросил я. — Если ты думаешь, что я не знаю, где ты искал свой героический экипаж перед вторым вылетом, то ты заблуждаешься. Чем это плохо, надеюсь, никому объяснять не надо? — Не надо, — вздохнул Алекс. — А ты зачем то вскакиваешь, когда тебе велено лежать! — А сейчас мы переполнили чашу терпения! — торжественно провозгласил я. — Несерьёзно. Вы бы ещё вспомнили что нибудь такое годичной давности. — Ты мне зубы не заговаривай, умник! А вы двое катитесь отсюда немедленно и приятеля своего заберите из коридора. Ребята выкатились. — А вы, лейтенант, чем зубы скалить, могли бы разогнать их сразу. Взрослый человек, а ведёте себя, как мальчишка! — Если бы вы слышали, о чём они говорили, вы бы тоже не смогли их разогнать, — ответил Веррес, сдерживая смех. Торре выключил свет, саркастически пожелал нам спокойной ночи и ушёл. — Так вы считаете, что у нас ничего не может выйти, потому что нам по тринадцать? — Нет, не считаю. Получилось же у вас защитить Джильо. А что было на Ористано? — Не могу ответить, это тайна. — А зачем всё это исследование? — Ну если бы я хотел только выплеснуть на кого нибудь свой гнев, просто подождал бы лет пять и пошел бы стрелять в кого попало, как это принято в армии. А я хочу дотянуться до тех мерзавцев, которые принимают решения. В них нельзя попасть просто из бластера. — Этому уставу уже много лет. Его автор давно умер. — А почему его не поменяли? И знаете, я думаю, что все взаимосвязано. Если у корпорации плохой армейский устав, то и все остальное, что по настоящему важно, не блещет. — А что по настоящему важно? — Мы с вами играем в опасную игру, «война» называется. Это всего лишь игра. И не все обязаны в неё играть. То же самое и с прибылями, и другими пряниками. А есть люди, которые просто живут, их нельзя в это вмешивать. Я думаю, что Кремона, как и Каникатти, вмешивает. — А для тебя это критерий? — Да, возможно, нам придется когда нибудь воевать и с Вальгуарнеро, а с Джела мы всё время воюем, но я их не ненавижу. Просто они с другой стороны. И все. Э э, скажите, а Кремона — тоже коммунисты? — Как? — Понятно. Это разрушает одну мою теорию. — Какую теорию? — Даже две. Первая: безжалостнее всех к людям относятся те, кто громче всех кричит о всеобщем счастье и тому подобных вещах, они способны убивать просто так, ни за чем. Оказывается, бывают ещё хуже. Вторая: если две корпорации очень похожи в каком то одном отношении, то они похожи и во всех остальных . Когда я проснулся утром, напротив меня сидел проф. Вид у него был встревоженный. — Доброе утро, — прохрипел я. — Доброе. Как ты? — поинтересовался он, подавая мне стакан тёплого (бр р!) сока. — Спросите у Мамы Маракана, я в этом ничего не понимаю. Проф осторожно прижал меня к себе и спросил: — А почему майор Торре так переживает, что ты плохо выздоравливаешь? — Он вам не пожаловался? — Было на что? Я кивнул. Проф тяжело вздохнул: — Вместе вы вчетверо взрывоопаснее. Что вы учинили на этот раз? — Пусть Алекс рассказывает, я говорить не могу. — Алекс свято хранит ваши тайны. Только про пленных рассказал. — Просто не хочет показывать половину работы. Мне это тоже не нравится. — Ладно, молчи лучше. В палату вошла Мама Маракана со своим неизменным сканером. |
