Тётя постоянно о тебе спрашивает,   хлюпнула носом Кетеван.   Я ей всё время вру, что ты занят... или что болеешь... По моему, она догадывается, что у нас что то произошло, но я... не могу ей ничего рассказать, просто не могу! Может, зайдёшь сейчас со мной... только поздороваться? Чтобы она успокоилась.

  А ничего и не произошло,   он мягкими, бережными движениями вытирал слёзы с её лица.   Мы с тобой друзья и навсегда останемся добрыми друзьями. Ведь так?

  Самыми лучшими?   уточнила она, всхлипнув напоследок.

  Самыми лучшими, самыми близкими друзьями,   подтвердил он.   И я обещаю тебе, что отныне никогда не стану посягать на что то большее. Не буду давить на тебя и требовать невозможного...

  Спасибо,   она уткнулась ему в грудь, но он ещё не закончил:

  Никогда... если только ты меня сама об этом не попросишь.

Тётя Нателла и в самом деле страшно обрадовалась появлению Белецкого вместе с племянницей. Она от всей души расцеловала парня в щёки, впрочем, сама тут же смутилась своего порыва и извинилась.

  Я думала, вы поссорились с Кети, просто эта безмозглая девчонка не хочет мне рассказывать...   призналась она, по матерински обнимая его за плечи.   Тебя ужасно не хватало, Сандро, ну разве можно пропадать так надолго!   и тут же крикнула куда то в сторону:

  Нино, поставь чайку, дорогая! Ко мне дети пришли.

Белецкий и сам чувствовал, что дико соскучился по этой невероятной, удивительной, прекрасной женщине. По её теплу, неизменному задору и чувству юмора, по её захватывающим театральным байкам, которые он так любил...

Костюмерно пошивочный цех располагался под самой крышей Большого театра, “под конями”, как шутила тётя Нателла. Из окон открывался потрясающий вид на столицу   пожалуй, один из лучших московских видов, искренне считал Белецкий. Сидя за швейными машинками, мастера могли безостановочно любоваться, как взмывает вверх колесница с четвёркой лошадей, ведомая прекрасным обнажённым Аполлоном.

В театре работало три тысячи человек, из них триста, включая тётю Нателлу, относились к художественно костюмерной части. Это была пёстрая, разношёрстная толпа, которая целыми днями напролёт чертила или рисовала, кроила, строчила, вырезала, клеила, красила и вышивала   и всё ради того, чтобы вечером зрители увидели очередной яркий и красочный спектакль. В команде трудились мужские и женские костюмеры, художники модельеры, специалисты по росписи тканей, обувщики и мастера головных уборов...

Тётя Нателла искренне любила свою работу, горела и жила ею.

  Театр становится домом   и это не ради красного словца, так и есть на самом деле,   воодушевлённо рассказывала она Белецкому, пока они пили чай с вафлями в “кухонном” уголке.   Тут и время течёт по другому, его просто не замечаешь... Опомнишься, спохватишься   а уже вечер. Помню, при приёме на работу начальник цеха сказал мне: “Даже если вы умираете, спектакль должен состояться”. Я накрепко усвоила этот урок...

  Год назад у Антониды из “Жизни за царя” сломалась молния на русском платье,   вспомнила Кетеван, посмеиваясь.   Дело было под выходной, мастерские закрылись, так что ты думаешь?.. Тётя притащила наряд домой! До четырёх утра самолично выпарывала старую молнию и вшивала новую...

Работа здесь и впрямь кипела без остановки. Женщины утюжили и отпаривали костюмы, а затем развешивали их на плечики. У каждой солистки был свой персональный костюмер, который был в полном ответе за выход артистки на сцену.

  Мы не только костюмеры, но ещё и психологи,   тихонько поделилась тётя Нателла.