Но сейчас он понимал, что с уходом этого человека закончится и важный период его собственной жизни. Он стал символом целой эпохи, и именно в эту эпоху выпало жить и ему, Бартоломе де Каррансе.

При нем империя достигла расцвета и могущества. Он установил владычество над Америками, и при нем католицизм восторжествовал как единственная истинная религия.

Но сейчас символизирующий все это человек лежал на смертном ложе. Его лицо заострилось, стало почти прозрачным, но его подбородок все так же высокомерно и упрямо выступал вверх над белыми простынями.

Карранса поднял глаза на распятие на стене у изголовья кровати, а затем обвел взглядом спартанскую обстановку небольшой комнаты: холодные каменные стены, незажженный по причине теплого времени года камин. Кроме кровати меблировку комнаты составляли придвинутый к окну стол, два кресла, дубовый шкаф и огромный сундук.

На полке стоял умывальный таз и фаянсовый кувшин, рядом с ними лежали полотенца. Под кроватью виднелся ночной горшок.

Такова была обстановка, сопровождавшая последние месяцы жизни короля Карлоса после его отречения в пользу своего сына Филиппа, и это именно ему вскоре предстояла встреча со смертью.

Архиепископ подошел к императору и взял его за руку. Пальцы монарха были холодными, и он не ответил на легкое пожатие Каррансы. Священнослужитель решил, что король Карлос спит.

— Это вы, Карранса?

Вопрос прозвучал тихо, но совершенно отчетливо, что удивило всех присутствующих. Карлос приоткрыл глаза и попытался сфокусировать взгляд на лице архиепископа.

— Да, ваше величество, это я.

Собственный голос показался ему грубым и хриплым.

— Я рад вас видеть, архиепископ. Очень скоро мне предстоит вручить свою душу Господу, и ваше присутствие меня утешает.

Карранса не хотел вселять в сердце старика бесплодные надежды. Он считал, что такой сильный духом человек, как король Карлос, стойко встретит неизбежную кончину.

— Вы же знаете, что это всего лишь переход, после которого и начнется ваша истинная жизнь. Вы желаете со мной побеседовать?

— Да, да. Мои силы тают на глазах. Но пока они не исчезли окончательно, я хотел бы вам исповедаться.

Прелат кивнул в знак согласия. Затем он поднял руку короля, которую продолжал держать в своей, и сжал его пальцами висевшее у него на груди распятие. Люди, вошедшие в комнату вместе с архиепископом, — настоятель монастыря и один из камердинеров императора — молча наблюдали за этой сценой.

— Об этом вы можете не беспокоиться. Ваша душа чиста. Не забывайте, что своими страданиями Он искупил все наши грехи. — Он поднял распятие и показал его королю. — Все прегрешения прощены.

Приор невольно нахмурил брови, услышав слова Каррансы, который всецело сосредоточился на императоре.

— Я готов выслушать вас, ваше величество, — ласково улыбнулся умирающему архиепископ и многозначительно взглянул в сторону людей, стоящих у двери.

Приор что-то прошептал на ухо своему спутнику, кивнув в сторону кресел у окна. Камердинер, рослый человек с пышными усами, одетый во все черное, кивнул, взял одно из кресел и поставил его у кровати короля. Оба почтительно поклонились и молча удалились.

Карранса сел в кресло и всмотрелся в лицо Карлоса, но тот снова закрыл глаза. Перед глазами священника возник образ императора, такого, каким он его знал. Он покачал головой, отгоняя видение, и сконцентрировался на лежащем перед ним человеке. Готовясь отойти в мир иной, Карлос доверился ему, Бартоломе де Каррансе, а также всему тому, что он представлял.

В этот момент перед ним возникло нечто, что немедленно привлекло к себе внимание. Вначале его появление отметили только глаза, мозг священнослужителя принял его за очередное проявление игры света и тени в этой слабо освещенной комнате.