Сидел  он  прямо  посреди  дороги,  а  я  стояла  на  обочине,  пытаясь

сообразить, как его вытащить, не  оставив  там  следов.  У  вершины  холма

дорога почти вся замерзла, но здесь, внизу, снег еще таял, и вода  сбегала

в стороны большими ручьями. Я ступила носком ноги в грязь и сразу  утонула

на добрых полдюйма. Шагнув назад, я стерла  след  рукой,  вытерла  руку  о

джинсы и стала думать, что делать дальше. У отца такой же  пунктик  насчет

следов, как у мамы насчет моих рук, но еще хуже будет, если я  не  вернусь

засветло. Тогда он даже может запретить мне ходить на почту.

   Стич уже дошел до такого состояния, что готов был залаять.  Он  обмотал

провод вокруг шеи и затягивал его все сильнее.

   - Ладно, - сказала я. - Сейчас.

   Я прыгнула насколько смогла далеко в один из ручьев, добралась до Стича

и оглянулась, чтобы удостовериться, что мои следы  смыло  водой.  Вызволив

Стича, я отбросила конец оборвавшегося провода на край дороги, к столбу, с

которого он свисал. Но Стич  все  равно,  возможно,  запутается  в  нем  в

следующий раз.

   - Глупая собака, - сказала я. - Теперь быстро! - И я бросилась бегом  к

обочине и вверх  по  холму  в  своих  мокрых  хлюпающих  кроссовках.  Стич

пробежал метров пять и остановился, обнюхивая дерево.

   - Быстро! - крикнула я. - Темно становится. Темно, Стич!

   Он пулей пронесся мимо меня  с  холма.  Я  знаю,  что  собакам  это  не

свойственно. Но Стич боится темноты.  Иногда  я  говорю  ему:  "Для  собак

паранойя - это убийца номер один", но сейчас я  хотела  только,  чтобы  он

бежал быстрее, пока у меня совсем не замерзли ноги. Сама я тоже  побежала,

и к подножию холма мы добрались почти одновременно.

   У дороги к дому Талботов Стич остановился. Наш дом был  всего  в  сотне

футов от  этого  места  на  другой  стороне  холма.  Он  стоит  в  низине,

окруженный холмами со всех сторон, и так глубоко и хорошо спрятан, что  вы

никогда бы его не нашли. Из-за холма Талботов не видно даже дыма из  нашей

трубы. Через их участок, немного  срезав,  можно  пройти  лесом  к  нашему

заднему крыльцу, но я никогда там теперь не хожу.

   - Темно, Стич! - строго сказала  я  и  снова  побежала.  Стич  держался

рядом.

   К тому времени, когда я добралась до въезда на наш участок,  пик  Пайка

уже окрасился розовым цветом. Стич, наверно, раз сто успел задрать ногу  у

ели, пока я не затащила его  на  место.  Это  действительно  большая  ель.

Прошлым летом отец и Дэвид срубили ее, а потом сделали все так, как  будто

она сама упала поперек дороги. Она  совершенно  закрывала  то  место,  где

дорога сворачивает к нашему дому, но ствол ее весь в занозах,  и  я  опять

поцарапала руку, причем там же, где и всегда. Замечательно!

   Удостоверившись, что ни я, ни Стич не оставили на дороге  следов  (если

не считать тех, что Стич всегда оставляет, - другая собака нашла бы нас  в

два счета, и, может быть, именно так Стич оказался у нас  на  крыльце:  он

учуял Расти), я бросилась под прикрытие холма.