«Она слишком развязная, — подумала Анна, — впрочем, в этом нет ничего удивительного».

Анна сняла трубку и набрала номер Ванды. Однако и на этот раз она не застала ее дома, зато у служанки узнала, что Ванда сейчас в литературном клубе и что просила давать этот номер телефона всем, кто будет ей звонить.

Она быстро нашла в справочнике нужный номер и позвонила:

— Нельзя ли пригласить пани Щедронь?

— Пожалуйста, минуточку подождите, — ответил чей-то голос.

Панна Буба перестала вытирать ошибки и подняла на Анну загоревшиеся глаза:

— Пани Щедронева? Это та известная писательница? Вы знакомы с ней лично?..

Анна не успела ответить, так как в эту минуту в трубке послышался голос Ванды.

— Ну, наконец я поймала тебя, — ответила Анна. — Я уже второй день в Варшаве. Тебе не говорил Станислав, что я звонила?

— Как поживаешь. Анка? Вообще говорил. Очень хочется встретиться. Ты надолго приехала?

Голос Ванды изменился почти до неузнаваемости: она говорила очень медленно, тихо, процеживая фразы, как говорят больные или очень измученные люди. Это озадачило бы Анну, если бы она не знала подобных привычек своей сестры. Вкратце она рассказала ей, что переезжает в Варшаву и что будет жить у матери Ванды в своей прежней комнате. Они договорились о встрече вечером у Ванды, и Анна положила трубку.

— Вы так хорошо знаете Ванду Щедронь! — обратилась панна Буба. — Дорогая, милая пани, я была бы вам так благодарна, если бы вы только согласились!

— О чем вы?

— Вы не представляете даже, как бы мне хотелось познакомиться! Вы давно ее знаете?

— Это моя двоюродная сестра.

— Ах! Боже мой!

— А зачем вы хотите с ней познакомиться? — с интересом спросила Анна.

— Да, верно… У меня есть подруга… Так вот, она и я, и еще одна моя школьная подруга очень хотели бы познакомиться с пани Щедронь. Еля, моя школьная подруга, говорит, что это самая умная и самая деловая женщина в мире, что она первая из женщин смело поставила…

— Панна… Буба, — перебила ее Анна, — я поговорю с вами об этом в другой раз. Сейчас у нас рабочее время.

Девушка несколько смутилась, но как раз в эту минуту вошел Комиткевич. Она многозначительно кивнула головой, собрала свои бумаги и вышла.

Опытным глазом Комиткевич взглянул на стол:

— Резинка была в работе? — улыбнулся он.

— Наблюдательный вы, однако! — удивилась Анна.

— Нет, только с панной Бубой постоянно одна и та же история: у нее хромает орфография. Однажды всхуд написала всхут! И это на документе, отправляемом профессору Лешковскому, известному полонисту. Скандал тогда разразился небывалый, дошло и до Минза.

— И не уволили эту малую…

— У нее протекция, а для нас это важно. Ей, собственно, платят-то у нас всего сто сорок злотых в месяц.

— И этого ей хватает?

— На шпильки. У нее, по-моему, весьма состоятельные родители. В «Мундусе» не одна она такая, а в Варшаве можно насчитать несколько тысяч подобных девочек, что зарабатывают себе на духи, пудру и помаду.

Комиткевич произнес это с улыбкой, но Анна почувствовала интонацию и сказала:

— Да, мужчины тратили бы такую зарплату на сигареты и галстуки.

— Нет, уважаемая. Мужчины получали бы большую, которой было бы достаточно, чтобы содержать семью.

— Вы противник того, чтобы женщина работала?

Комиткевич пожал плечами:

— Вовсе нет. Но, видите ли, если на рынке, где по-прежнему хороший товар, появляется дешевка, которая засоряет этот рынок, производители хорошего товара должны обанкротиться, а рынок снижает свой уровень.