— Что, правда? Правда?!

Этого было уже достаточно.

— Не знаю, и нет мне до этого никакого дела, — бросил он раздраженно, поцеловал руку Ванде и ушел. Удаляясь, он еще услышал вслед изумление: «А с этим сегодня что?» — и ускорил шаги.

В доме была уже полная тишина. Все спали. На столике в прихожей лежало адресованное ему письмо в бледно-голубом конверте. Адрес был написан круглым красивым почерком. Письмо от Анны.

Дзевановский взял его и пошел в комнату. Не снимая шляпы, сел на тахту. Он всматривался в голубые буковки и не находил достаточно отваги, чтобы открыть конверт.

<style name="FontStyle70">ГЛАВА 3

Ванда Щедронь не могла этого заметить ни в настроении Дзевановского, ни в его поведении, хотя интуитивно почувствовала произошедшую в нем перемену. И если она никоим образом не реагировала на эту перемену, то такое ее поведение объяснялось рядом причин, и прежде всего тем, что просто не было за что зацепиться. Он по-прежнему часто встречался с ней, делился наблюдениями, высказывался с врожденным тактом, всегда искусно правил ее ошибки, бесстрастно, как всегда, но тем не менее внимательно интересовался всем, чем бы она ни занималась, в ласках был даже более изобретателен. И все же она знала, неизвестно откуда и на каком основании, но определенно знала, что у него есть другая женщина.

Разумеется, она старалась прогнать из своих мыслей невыносимое определение «соперница». Этот термин ее оскорблял не потому, что она считала себя значительно выше других женщин. Просто само соперничество за мужчину не представлялось ей достойным женщины, провозгласившей закон соперничества, вынесшей на публичное обсуждение предрассудки, которые требовали от нее пассивности. А вообще ей претило соперничество, хотя это не означало, что она собирается покинуть поле боя. У нее появилась мысль спровоцировать более острый конфликт, чтобы вызвать Марьяна на разговор, который бы пояснил ситуацию, но все-таки она вынуждена была отказаться от этой идеи: несмотря ни на что, Марьян ей сейчас был очень нужен.

Две последние статьи Ванды вызвали бурю в прессе. Нужно было защищаться, полемизировать, отражать обвинения, а Дзевановский был неисчерпаемым источником информации, аргументов, цитат для убеждения противников. Собственно, он уже и сам пользовался авторитетом, с которым считались не только за столиком «Колхиды», и за это он был благодарен Ванде. Когда она писала: «Один из самых известных польских мыслителей современности недавно сказал…», все знали, что этим мыслителем был Марьян Дзевановский. Когда она говорила, что есть люди, которые понимают бесцельность высказывания каких бы то ни было мыслей, всем становилось ясно, что именно поэтому Дзевановский не пишет, и все признательно склоняли перед ним голову, за исключением одного Шавловского, которому нужно было носить голову так высоко, чтобы обозначалась его собственная незаурядность. Но тайком, однако, и Шавловский соглашался с Вандой, тем более тайком, чтобы не уличили его в заимствовании мыслей из источников Дзевановского. Только Ванда знала об этом, хотя сама иногда с трудом распознавала мысли Марьяна в доктринах Шавловского.

Потерять такого любовника и тем более в такую минуту было бы если не катастрофой, то, во всяком случае, тяжелым поражением. Поэтому амбиции должны были уступить место рассудку. Ванда любила Дзевановского так, как никогда никого не любила. Когда-то она увлеклась Щедронем, который импонировал ей своей дразнящей позицией коммуниста и циника, но это нельзя было назвать любовью.

— Когда я остаюсь одна с тобой в комнате, — сказала она после свадьбы, — я чувствую себя так, точно меня закрыли в клетке со злым, хищным и опасным зверем.