И это чувство не исчезало с течением времени. Муж пугал ее, хотя она вовсе его не боялась. Он пугал ее таким образом, как может пугать крутой поворот на горной дороге, когда едешь на машине со скоростью, захватывающей дух, как пугает вид падающего на асфальт человека с высоты многоэтажного дома. Только здесь Ванда одновременно вполне сознавала свое преимущество, и она ощущала озноб, когда этим преимуществом не пользовалась. Часто, лежа в своей спальне, она слышала его шаги: он ходил по комнате, не решаясь войти. Не раз, возвращаясь от Дзевановского, она заставала его за работой. Она замечала, что он следит за ней алчным, звериным взглядом и только делает вид, что занят своими препаратами. Она знала, что дразнит его своими ленивыми движениями, в которых отдыхает тело, измученное недавними ласками. От ее внимания не ускользало выражение его некрасивого лица, она видела его толстые руки со вздувшимися венами. Он догадывался, откуда она вернулась, и боролся с собой, чтобы обуздать взрыв ярости и страсти. Тогда она становилась высокомерной и пренебрежительно любезной. Она знала, что тем самым возбудит его еще больше. В конце концов, он бросался на нее, неистовый, грубый, хрипел и подчинял ее своим желаниям в этой ярости, загребая под себя лапами.

Она выбиралась из-под этого спазматического давления в синяках, с раздавленными губами, с ощущением боли в мышцах, возмущенная его жестокостью и зверством.

— Это просто скотство, — сказала она однажды.

— Нет, — возразил он после паузы, — я становлюсь зверем, а ты ведь не перестаешь им быть.

Он никогда не устраивал ей сцен, никогда ни единым словом не подтвердил своего молчаливого ожесточенного согласия на ее измены. Он не жалел для нее самых вульгарных эпитетов, не стеснялся употреблять самые оскорбительные выражения. И Ванде это нравилось. Она часами могла слушать все, что он говорил о ней. Чем больше он издевался над ней, тем больше ей хотелось привести его в ярость.

Время от времени по утрам у Щедроня появлялись исключительно срочные дела и не оставалось даже нескольких минут, чтобы выпить чашку чая. Тогда он бывал особенно злым, и Ванда не могла не воспользоваться оказией.

По устоявшейся привычке она поздно вставала и, несмотря на пору года, ходила по квартире нагой, пока служанка не приготовит ванну. Она утверждала, что это необходимо для гигиены кожи. Щедронь усматривал в этом нечто непристойное, однако ничего не менялось. Если он очень спешил, Ванда вставала раньше и знала, что муж должен опоздать, так как не сможет быть безразличным к ней. В такие минуты он бывал особенно раздраженным, а посматривание на часы приводило его в бешенство. При его пунктуальности и присущем ему почти маниакальном чувстве долга борьба была нелегкой и все же неизменно заканчивалась победой Ванды.

Только в таком состоянии он интересовал ее. Обычно его общество наводило тоску на Ванду, если он не говорил о ней. Он давил ее своим умственным превосходством и пренебрежительностью к окружению, в котором так серьезно относились к ее интеллигентности. Он никогда не начинал с ней полемики на предмет ее литературной деятельности, реагируя на ее лучшие статьи пренебрежительной усмешкой или пожатием плеч. При этом он не скрывал свою неприязнь к «Колхиде», а также иронического отношения к окружающим ее проблемам.

Что касается образа жизни Ванды, он даже не пытался его изменить, хотя, вне всякого сомнения, жаждал этих перемен. Он был совершенно убежден, что ничего из этого не выйдет, а может привести лишь к разводу, чего ему совсем не хотелось.

Так уж сложилось, что каждый жил своей жизнью. Щедронь не много знал о Ванде, она, в свою очередь, ничего не знала о нем. Разумеется, когда до нее доходили слухи, что Щедронь занимает все более высокие позиции в научных сферах, что он на пути к славе, ее радовало это, но она не утруждала себя тем, чтобы вникать в подробности или читать нудные, изобилующие специальной терминологией работы мужа, а может, и не имела на это времени.