Письмо читательницы заканчивалось утверждением, что сами мужчины признали необходимым призвать женщин к участию в общественной жизни, признать за ними избирательные права, гражданское равноправие и независимость в семье.

«Диктатура одного пола исчезает бесповоротно, как варварский пережиток. На форуме общественного труда появляется новый фактор, второй пол, освобожденный из темных гаремов, кухонь и альковов. Это уже не тот пол, которому можно внушить, что он прекрасен и слаб, потому что красота коварно усматривается в слабости. Это сознающий свои права и цели, образованный, соединяющий умственные способности с утонченностью чувств, смелость начинаний с привлекательностью женского тела и способность к работе с духовной культурой новый, третий пол, перед которым открылось широкое будущее. И ничто уже не сможет обуздать освободившуюся женщину, человека, возможно, даже более значимого, чем его способен был создать мужчина, который, наконец, сам вынужден был, к своему стыду, открыть дверь в гинецей, чтобы третий пол смог приобщиться к реформации нашей несчастной цивилизации».

Щедронь, прочитав это письмо, набранное по предложению Шавловского крупным шрифтом, сказал:

— Эта ваша читательница права. Мужчины на протяжении тысячелетий совершили массу глупостей. Самой большой из них, однако, будет наверняка эта последняя — открытие двери в гинецей.

Но, кроме своего озлобления, он не смог найти ни единого контраргумента, и это еще основательнее утвердило Ванду в уверенности, что ее деятельность действительно является «весомым фактором в создании новой цивилизации», как писал в рецензии на сборник статей Ян Камиль Печонтковский.

Эта деятельность, однако, вызывала не только похвалу. С разных сторон доносились возмущенные голоса, критика, насмешки вплоть до личных оскорблений. Доходило даже до указания на семитское происхождение ее отца, и в этом усматривалось «начало разрушения». Ее откровенность и простоту в обсуждении сексуальных проблем называли разнузданностью, половой распущенностью, эксгибиционизмом и эротоманией. Ее выступления за гласность в подходе к одной из самых важных сторон жизни, какой является половая жизнь, ханжи-святоши свели к увлечению ее порнографией, вопили, что она хочет превратить весь мир в публичный дом.

На выпады на столь низком уровне Ванда отвечала презрительным молчанием и снисходила до полемики только с атаками, выдержанными если не в изысканной вежливости, то, по крайней мере, в приличной форме.

Во всяком случае, как похвалы энтузиастов и сторонников, так и нападки врагов принесли ей несомненную выгоду — популярность. В интеллектуальных и дружеских сферах, среди широкой массы читающей общественности, среди завсегдатаев кафе и театров не было никого, кто бы не знал Ванду Щедронь. Где бы она ни появлялась, вслед слышала: «Смотри, это Щедронь!»

Она ничем не выказывала то удовольствие, которое ощущала при этом. Она просто не могла понять Дзевановского, который, когда его узнавали, злился и старался спрятаться. Никто же не требовал от него, чтобы он показывал, что услышал брошенную вполголоса фразу. А бывая в обществе Ванды, он постоянно подвергался этому.

— Мне претит популярность, — говорил он, — до такой степени, что я бы не показывался с тобой в общественных местах, если бы… ну, просто если бы не физическая потребность видеть тебя, когда ты смотришь на мужчину. Это очень… возбуждает.

— Что же особенного ты находишь в моем взгляде? — поинтересовалась она вскользь, зная, что снова услышит о себе что-то новое.

— Знаешь картину Семирадского: торговец приводит старому сенатору невольницу, чтобы продать.