И она не ошиблась. Вернувшись на Польную, Анна застала пани Гражину уже дома. Как раз подавали обед. Пани Гражина просматривала в салоне толстые журналы. Она встретила Анну с чарующей сердечностью, которая, правда, смущала, но в то же время вселяла уверенность, что состоится доброжелательная и приятная беседа.

— Мне приятно тебя видеть, девочка моя, — она поцеловала Анну в лоб. — Как там идут дела в познанском Объединении женщин?

— Как раз завтра должны проводиться выборы и голосование по резолюции.

— Это нужно провести, — решительно начала пани Гражина. — Я не сомневаюсь, что ты справишься с этим. Ты во сколько возвращаешься?

— Я не возвращаюсь, тетя. Резолюция, вероятно, пройдет. Пани Хепферова проследит. Что же касается меня… Я остаюсь в Варшаве.

— Как это?

Анна рассказала все, объясняя, что не писала о материальных трудностях Кароля, не желая отрывать тетю от дел и считая, что поступила в соответствии со своим долгом. Пани Гражина сосредоточенно выслушала все, после чего встала и обняла племянницу.

— Растрогала ты меня, Анна. Ты показала себя настоящей женщиной, достойной называться ею. Недалек тот час, когда посеянные идеи принесут повсеместный и обильный урожай.

Кашлянув, она добавила уже иным тоном:

— Но твой переезд в Варшаву имеет и плохую сторону: Объединение в Познани теряет одну из лучших сотрудниц. Ты совершенно уверена в Хепферовой?

— Вне всякого сомнения, тетя.

— Это хорошо. Из трех адвокатов, которые прошли наши инструкторские курсы, она самая старательная. Как идут у нее дела?

Анна пожала плечами:

— Ничего, ведет канцелярию и кое-что зарабатывает. Во всяком случае, по нашим тяжелым временам терпимо. Зато Пеля устроилась отлично, потому что получила должность юрисконсульта в управлении по протекции депутата Червиньского. Кушлювна понемногу перебивается, но как-то живет.

Пани Гражина, всматриваясь в одну точку, сказала:

— И как раз такую женщину, как Пеля, бросил муж. Вот так, деточка, мужчины по многим аспектам стоят значительно ниже нас. Хоть бы твой Кароль…

Анна пыталась защитить мужа, хотя в душе вынуждена была соглашаться с откровенным осуждением. Пани Гражина не скупилась на резкие слова, которые приобретали привкус порицания по отношению к Анне как бы за то, что она стала женой такого человека. Появление слуги прервало их беседу. Он доложил о прибытии пани Маркевич.

— Проси, — распорядилась пани Гражина и, обращаясь к Анне, добавила: — Я пригласила эту особу на обед.

Анна знала пани Маркевич с виду уже многие годы. Каждый, кто хоть раз побывал в кондитерской «Мазовецкая», не мог не запомнить квадратную фигуру ее хозяйки, бодрствующей с раннего утра до поздней ночи, вездесущей и всевидящей. Для Маркевич приглашение на обед к такой известной личности, как депутат Ельска-Шерман, председательница и защитница многих обществ, дама, которую принимали в самых высших кругах, было честью, достойной черного бархатного платья и соболиной накидки, а также нескольких крупных бриллиантов. Все это не очень украшало ее, но Анна знала, что Маркевич в сущности деловая женщина, а это самое важное. В то время, когда она открывала свой кондитерский магазин, на улице Мокотовской было шесть объектов такого типа, а сейчас осталась только «Мазовецкая», только она пережила кризис.

После кратких приветствий была затронута как раз эта тема, но тут попросили к столу, а точнее, появился Кубусь и заявил, что он голоден и что если мама скажет еще подождать, то лучше пойти в ресторан. Он был настолько поглощен предстоящим обедом, что забыл даже поздороваться с Анной.

— Куба, — позвала она, — ты не узнаешь меня или вообще не хочешь знать?

— О, это ты! Извини, Анка.