Сегодня утром приходил следователь. Долго расспрашивал Кускова, Ивана Ивановича, Антипу Пророкова, как было дело, и всё писал быстрым почерком на листах из полевой сумки.

«А что Вадим делал, когда вы в крепость вошли? Он что, тоже в вас стрелял?» — спросил Лёшка отчима, когда милиционер ушёл. «Нет. Что ты, — сказал моряк. — Он сидел в стороне. Вот так». Иван Иванович показал, как сидел в стороне, ссутулившись и обхватив голову руками, художник, похожий на благородного гангстера из боевика. «Совестно должно быть ему», — сказал тогда Лёшка. «Да уж как же! — закричала из кухни бабушка Настя. — Ворюга несусветный! Совестно ему будет! Жалел, что попался. Волк, он тоже тихим делается, когда собаки его к забору прижмут…» — «Обратно ты нелепицу строишь! — закричал дед Клава. — На что же он мальчонке карту отдал? Ась? Не слышу?» — «Отдал, отдал, а обворовать скит кто надумал, кто сюда тишком приехал, кто всё сплановал? Вор! Вор он. И нет ему пощады, он хуже всех, потому что образованный, потому что всех обманом взял».

«Вор! — думает Лёшка. — Конечно, вор».

— «Как олово пропадает, когда его часто плавят, так и человек, когда он много бедствует. Никто ведь не может ни пригоршнями соль есть, ни в горе разумным быть», — читает Николай Александрович.

«Какое у него горе?» — думает Лёшка про Вадима. «Не дай тебе бог узнать, что такое одиночество!» — слышится ему вздох Кирсанова.

— «Ежели кто в печали человеку поможет, то как студёной водой его напоит в знойный день!» — читает реставратор.

«Чего ему помогать! — думает Лёшка. — Мёртвых обворовать хотел!» Он открывает глаза и смотрит на Антипу Пророкова. Старый егерь сидит прямо, слушает внимательно, только седина в чёрных кольцах бороды серебрится. «Вот его-то и хотел ограбить Вадим. Антипа Андреевич и так всё потерял, всех близких заживо сожгли, сколько лет он один эту крепость берёг, а Вадим его обокрасть хотел! За что? Вор, вор он! Где-то он теперь? Сидит где-нибудь в камере предварительного заключения, суда ждёт. Так ему и надо! Как он на меня тогда замахнулся… «Мразь!» — на меня говорит… Так ему и надо! Сам мразь — вор!»

— «Когда веселишься за многими яствами, меня вспомни, хлеб сухой жующего; или когда пьёшь сладкое питьё, вспомни меня, тёплую воду пьющего в незаветренном месте…»

Кускову вспоминается, как он пил чай у Вадима, как седая важная женщина Мария Александровна — так, кажется, её звали — подавала на серебряном подносе бисквиты! Какой таинственной и прекрасной была комната, увешанная картинами. Как хорошо было Лёшке рядом с Вадимом.

«Когда от меня все отступились, он один был за меня, — думает Лёшка. — Но теперь-то я знаю, что это была тактика. Он меня обманывал».

— «Когда же лежишь на мягкой постели под собольими одеялами, меня вспомни, под одним платком лежащего, и от стужи оцепеневшего, и каплями дождевыми, как стрелами, до самого сердца пронзаемого».

«Ух ты! — вздрагивает Лёшка от этих слов. — «Каплями дождевыми, как стрелами, до самого сердца пронзаемого». Конечно, когда капля холодная на голую спину падает, она как ледяная стрела…»

Гудит низкий голос Николая Александровича, и плывут в вечернем сумраке старинные литые слова…

— Я это моление слышал, — говорит Антипа, когда Николай Александрович складывает старинную книгу и щёлкает застёжками. — Батюшка мой читал по субботам.