— Следить надо было построже…

— Я с себя вины не снимаю, — сказал реставратор. — Он, знаете ли, сирота. По-моему, его мать бросила… В общем, была какая-то история. Я, знаете ли, пришёл в художественную школу рисунок преподавать, когда он уже со всеми в классе был в ссоре. И так ничего мне и не удалось исправить. Он ведь на самом деле был талантливее всех…

— А-а может, оставим выставку, — робко попросил Андрей Маркелыч.

— Да ты что? — сказал директор. — Выставка, а сам автор под судом.

— Да-да у-уж больно работы интересные…

— Видал, как талант поворачивает!

Гончар присел на корточки, опершись спиной о стену. Достал из кармана старый кожаный кисет. Извлёк из него своими круглыми короткими пальцами кусок газеты. Завернул её желобком и щепотью натрусил табаку.

— Талант от природы даден, а человек никудашний…

— «Гений и злодейство — две вещи несовместные!» — сказал реставратор.

— Да, — подтвердил гончар, — это Пушкин точно сказал.

И Лёшка глянул на измазанного глиной босого человека с уважением, потому что собственные его познания поэзии Александра Сергеевича не шли дальше рыбака и рыбки да царя Салтана…

— Это был поразительный мальчик. Ни с кем, знаете ли, не дружил. «Я, — говорит, — ни в чьей дружбе не нуждаюсь…»

«Не дай бог тебе узнать, что такое одиночество!» Алёшка вздрогнул, ему почудился вздох Вадима.

— Вот и вышел вор, — сказал гончар. — Дело простое. Как начнёшь ненавидеть, так тебя и вынесет от жизни на сторону… Какой бы мастер ни был, а толку не будет.

— Э-э-это вы говорите! — всплеснул руками Андрей Маркелыч. — Д-д-да от вас с-скоро все у-у-ученики разбегутся.

— Дураки разбегутся — умным больше места останется, — спокойно сказал мастер, пуская колечками дым.

— Да-да вы не-не-невыносимый человек! — закричал начальник художественных промыслов.

— Я мастерство абы кому передавать не буду… — сказал, поднимаясь, старик. — Пусть у меня из сотни пацанов один останется, да будет человек. А ругань — ругань что! — сказал он уже в дверях. — Хороший матерьял испытанья не боится… Горшки и те от огня крепче делаются. А то получится ваш Вадик…

Николай Александрович тихо перебирал рисунки. Он развернул небольшую папку, которую прежде Лёшка не видел. «Маугли», — было написано на ней.

— Над иллюстрациями работал, ты подумай, — удивился реставратор. — Я же говорю — он график от бога…

Диковинные цветы и травы переплетались на рисунках. Лианы, странные узловатые стволы деревьев. Резная тень листьев скрывала затаившихся волков, медведя, пантеру…

«Так ведь это же папоротники! Папоротники из крепости!» Лёшка узнал их, несмотря на то что здесь они были совсем другими. И мёртвый город, оплетённый проросшим лесом, чем-то неуловимо напоминал крепость…

И там и здесь на рисунках попадалась маленькая фигурка обнажённого мускулистого мальчишки. Вот он раскачивался на ветвях, вот плыл по реке… И вдруг на одном из листов Лёшка увидел себя!

— Смотрите! — сказал Иван Иванович. — Да ведь это никак ты! Маугли!

У мальчишки на рисунке было жестокое и горькое выражение лица.

«Неужели у меня было такое лицо?» — подумал Лёшка, всматриваясь в портрет. Узкие, зло поджатые губы, взгляд исподлобья.