— Это способ «старения картины». Ну, скажем, автор подделки изготовил живописное полотно, полностью скопировав манеру старого мастера… Так что не отличишь… Но ведь должен быть старый холст, повреждения… Старый холст можно найти. С какой-нибудь малозначащей старой картины живопись соскрести и на этом холсте работать. Но ведь и живопись должна быть испорчена временем!

Николай Александрович ходит по комнате, машет руками, и большая тень его мечется по стенам.

— Должны быть кракеллюры — маленькие трещины в живописном слое! Вот их-то и можно получить с помощью утюга… А для реставрации утюг не годится! — Он ещё говорит что-то, Петька опять выспрашивает подробности, словно сам задумал изготовить поддельный шедевр.

Лёшка не слышит.

«Вон что это было! Фальшивка. Вадим делал фальшивку! — Ему становится ясно, почему в той громадной комнате висели такие странные картины: Вадим руку набивал. — Вот тебе и «Одинокий путник, несущий свет»! Вот это да! Вадим всё равно что фальшивомонетчик».

Лёшка вытирает вспотевший лоб.

«А я-то считал его замечательным человеком! Я хотел быть его другом!» Лёшке стыдно: он мечтал как о самом великом счастье, что Вадим его старший брат или отец.

— Вор! Обманщик! Жулик! Вор и жулик! — шепчет мальчишка.

Он поворачивается к стене и закусывает подушку, чтобы не зареветь.

Глава двадцать восьмая

Дурных людей не жалеют

Как только Лёшка поправился, они с отчимом собрались домой. В одно прекрасное утро они вынесли свои нехитрые пожитки на улицу и стали прощаться со всеми, кто пришёл их провожать. Народу набралось много: студенты из экспедиции, ребятишки, взрослые, те, что не были на работе.

— Нужно пойти с директором попрощаться! — сказал Иван Иванович. — Золотой мужик.

— Он в мастерской выставку убирает, ну этого, который хотел крепость обворовать… — Катин братишка побежал за ними в подвал, где Вадим когда-то окантовывал и готовил к экспозиции свои работы.

— Вот тебе и выставка! — сказал начальник, пожимая руку отчиму и, совсем как взрослому, Лёшке. — М-м-м-может, оставим рисунки у себя? Р-р-разберутся там в суде, что да как… Уж очень рисунки хорошие…

— Лучший был ученик в художественной школе, да, пожалуй, и в Академии был не из последних… — вздохнул Николай Александрович. Он принимал рисунки и аккуратно раскладывал их в папки. — Вы не беспокойтесь, у меня всё будет в целости-сохранности…

— Долго сохранять придётся! — невесело засмеялся старик гончар. Он явился сюда из своей мастерской как был, босиком, только фартук, измазанный глиной, снял. — За такие дела ему намотают будь здоров…

— И следует, — сказал кто-то.

— Н-н-ничего ему не б-будет. К-крепость не была взята под охрану…

— С умом работал! — подтвердил гончар. — Прокурор умысел поймёт — ещё больше срок навесит…

— Ах, Вадик, Вадик… — вздохнул Николай Александрович, перелистывая рисунки, и перед Лёшкой опять промелькнули мужик в зелёной шляпе с петухом на голове и портреты Антипы, деда Клавы, бабушки Насти, Кати, Петьки… — Какой был мальчик одарённый, — вздохнул реставратор, — а вот поди ж ты… На такое пошёл…

— Не сразу небось.

Гончар вынул изо рта вечный окурок и затушил его о ладонь, словно у него рука была из обожжённой глины, как кувшин.

— Следить надо было построже…

— Я с себя вины не снимаю, — сказал реставратор.