— Удивляюсь, что ты так и не бросила курить, — сказал Лэнг.

Она вынула из пачки сигарету, прикурила ее от спички и спросила:

— А как бы я это сделала? Ваши табачные компании, кинувшиеся сюда, потому что в Штатах их рекламу запретили, настолько промыли мне мозги, что я и подумать об этом не могу.

Она несколько лукавила. Многие европейские страны тоже запретили рекламу табака.

— Герт, это же вредно для здоровья.

Она выпустила две толстые струи дыма через ноздри, а Лэнг вновь подумал о золотом веке кинематографа и раке легких.

— К тому же курение не настолько опасно для здоровья, как та работа, которой ты занимался, когда мы встретились в прошлый раз.

— Ты о третьем директорате, стратегической разведке? — осведомился Лэнг. — В то время со мной не могло случиться ничего хуже, чем… чем отравление едой в кафетерии.

— Или бросить девушку, как горячую… капусту?

— Картошку.

— Да, картошку. — Голубые глаза смотрели на него так пристально, что Лэнг отвел взгляд.

— Увы, не могу соврать, что очень жалел об этом. Но слишком уж я влюбился в Дон.

— А в меня?

— К тебе меня влекло почти так же сильно.

Она глубоко затянулась, выдохнула дым, выждала, пока официант примет заказ, и заговорила уже о другом:

— Если бы в посольстве узнали, что я встречалась со своим бывшим… э-э… сотрудником, которому, не сомневаюсь, что-то нужно, меня отправили бы к Толстому.

«Отправиться к Толстому» означало исписать кучу бумаги, в подробностях объясняя нечто такое, что не укладывается в обычные рамки. Как правило, все эти объяснения сводились к выдумкам, рисующим оправдывающегося в самом выгодном свете.

Появился официант с двумя бокалами брунелло. Закатное солнце отражалось от красного вина, отбрасывая алые пятна на стол. Лэнг и Герт рассматривали людей, уставившихся на других. Излюбленное в Риме развлечение. Целый батальон японцев промаршировал за экскурсоводом, женщиной, державшей над головой сложенный красный зонтик, напоминающий свернутое боевое знамя. Вдруг строй распался, и японцы кинулись фотографировать величественное творение Бернини.

Выпив половину вина, Герт нарушила молчание.

Она заговорила настолько безразличным, настолько небрежным тоном, что Лэнгу сразу стало ясно, что ей пришлось сдерживаться, чтобы не задать этот вопрос сразу:

— Ты в разводе?

— Вообще-то нет.

Он рассказал о том, что случилось с Дон, не слишком успешно стараясь говорить спокойно и бесстрастно. Подчас тот факт, что ты мужчина, создает только излишние трудности. Его никак не проходящая боль передалась Герт, глаза которой потемнели. Немцы очень сентиментальны. Эсэсовцы, которые весело шутили, поутру расстреливая женщин и детей, уже вечером могли плакать, слушая оперу Вагнера.

— Мне очень жаль тебя, Лэнг, — сказала она задрожавшим от сочувствия голосом. — Честно, очень жаль.

Она накрыла его ладонь своей, а он не попытался высвободить руку.

— Ты так и не вышла замуж?

— Замуж? — Герт презрительно фыркнула. — За кого? На этой работе трудно встретить приличных людей. Одни шизики.

— Могло бы быть и хуже, — усмехнулся Лэнг.