– А что это за люди?

– Разные. Такие, как Ванесса, к примеру. Словом, моя контора не возражает против того, что некоторые свои дела я веду на благотворительных началах, то есть бесплатно. Хотелось бы, чтобы таких дел было больше, но увы! – мне тоже надо на что-то жить и платить по счетам.

– Какой вы, однако, хороший человек, Майлз! – невольно восхитилась я. Между тем дорога пошла в гору, и я поняла, что мы идем в направлении Марбл-Хилл.

– Знаете, пока я еще только пытаюсь стать хорошим человеком, но чаще всего мои попытки кончаются неудачей, – признался Майлз. – Однако по собственному опыту могу судить, что совсем не страшно потерпеть неудачу, если ты пытаешься сделать что-то хорошее.

– Помните, вы как-то в разговоре со мной обронили, что «вернулись к Христу»? Что именно вы тогда имели в виду?

– Видите ли… Вся моя семья, точнее, вся наша община в Филадельфии, где я жил в детстве, группировалась вокруг церкви. Наш приход был как одна большая семья, и у меня была целая куча тетушек, дядей, кузенов и кузин. Они не были мне родными по крови, но мы были связаны родственными узами через Иисуса Христа. А потом я поступил в Гарвард, окунулся в мир, в котором бал правят баксы, бешеные деньги. Я и сам почувствовал себя большим и важным, более важным, чем моя семья, моя церковь, важнее самого Господа. Я посчитал, что они мне все больше не нужны, а Церковь – это вообще институт порабощения, который позволяет держать в узде работающего человека, – в Гарварде я ведь успел приобщиться к трудам Карла Маркса. – Майлз издал хрипловатый смешок. – Если коротко, Электра, то тогда я повел себя как самый последний дурак. Ну, а потом случилось все то, о чем вы уже знаете, и тогда мало-помалу я опять стал дрейфовать в сторону своей семьи и Церкви. Вы когда-нибудь пели в хоре?

– Шутите! Я вообще никогда не пела.

Майлз замер на месте и бросил на меня удивленный взгляд.

– Вы это серьезно?

– Более чем! Ребенком я тренировала свои вокальные способности тем, что кричала, заметьте, не пела, а именно кричала день и ночь напролет. Во всяком случае, так мне рассказывали мои сестры.

– Электра! – Майлз слегка понизил голос. – Нельзя, просто невозможно быть чернокожей женщиной и не петь, пусть и не всегда точно попадая в ноты. Ведь пение – это часть нашей традиционной культуры. Лично я не знаю ни одного темнокожего парня или девушки, кто не пел бы.

Майлз снова возобновил движение, и вдруг из его рта вырвался негромкий звук. Он что-то напевал себе под нос.

– Попробуйте сами, – предложил он мне.

– Что?! Ни за что на свете!

Он опять промурлыкал три ноты.

– Ну же, Электра! Все поют. Пение делает людей счастливыми. – «О, счастливый день», – внезапно запел он во весь голос и при этом очень чисто, безо всякой фальши. Я испуганно огляделась по сторонам, но прохожие, снующие мимо нас, не обращали ровным счетом никакого внимания на Майлза, а тот продолжал самозабвенно распевать популярную мелодию, знакомую даже мне.

– Я смутил вас, да? – Он широко улыбнулся.

– Немного. Я ведь выросла в иной семье, и у нас были совсем другие традиции.

– Учиться никогда не поздно, Электра. Обещаю, в один прекрасный день я возьму вас с собой в церковь, и вы сами увидите, сколь многое вы потеряли в своей жизни. Хорошо! – Длинные ноги Майлза внезапно замерли перед очередным домом из известняка. – А вот и Хейл-Хаус, тот самый, где вас нашел отец.

– О… Да…

– А вот это, – он показал на статую женщины с необыкновенно добрым лицом, которая стояла, протягивая руку ко мне, – это Мать Клара Хейл.