– Не от начала, – поправил я. – Человечество существовало на Земле до моего рождения около двадцати миллионов лет.

– О том не стоит и говорить! – Небрежным взмахом руки Клитассамина отмела упомянутые мною миллионы лет.

– По крайней мере, объясните, как я сюда попал. – Кажется, в моем голосе прозвучало отчаяние.

– Попробую. Хайморелл проводил эксперименты в течение долгого времени (в этом смысле, я заметил, слово «время» в языке Клитассамины присутствовало), однако ему никак не удавалось добиться полного успеха. Наибольшая глубина, на которую он сумел проникнуть в прошлое, три поколения.

– Прошу прощения?

Клитассамина вопросительно поглядела на меня.

– На три поколения в прошлое?

– Совершенно верно.

Я встал, выглянул в одно из сводчатых окон. Снаружи сияло солнце, зеленели трава и деревья…

– Пожалуй, вы правы, мне лучше отдохнуть.

– Наконец‑то разумные слова. Не забивайте себе голову. В конце концов, долго вы здесь не пробудете.

– То есть я вернусь в свое старое тело?

Клитассамина кивнула.

Променять новое на старое – дряхлое, изувеченное, раздираемое болью…

– Ну уж нет, – заявил я. – Не знаю, где я и кто я такой, однако одно мне известно наверняка – в ту преисподнюю я больше не вернусь.

Девушка посмотрела на меня и печально покачала головой.

На следующий день, проглотив очередную порцию леденцов, которые запил чем‑то вроде молока со странным, ускользающим привкусом, я вышел вслед за Клитассаминой в холл и направился было к летающим креслам, но остановился.

– А пешком нельзя? Я так давно не ходил.

– Конечно, конечно.

По дороге несколько человек окликнули ее, а двое или трое – меня. В их взглядах сквозило любопытство, но держались они доброжелательно и не задавали малоприятных вопросов. По всей видимости, им было известно, что я – не Хайморелл, однако они, похоже, не находили в том ничего особенно удивительного. Мы вышли на тропинку, что бежала, лавируя между деревьями. Зеленая трава, яркое солнце – ни дать ни взять Аркадия. Я шагал осторожно, словно ступал по чему‑то хрупкому, и наслаждался витавшими в воздухе ароматами. Кровь бурлила в жилах – Боже мой, давно забытое ощущение!

– Где бы я ни оказался, здесь просто здорово.

– Да, – согласилась моя спутница.

Какое‑то время мы шли молча, потом я спросил:

– Что вы имели в виду под «концом человеческой истории»?

– То, что сказала. Мы полагаем, что человечество достигло пика своего развития. Даже не полагаем, а практически уверены. Иными словами, мы умираем.

– По вашему цветущему виду этого не скажешь, – заметил я, пристально поглядев на девушку.

– Да, тело отличное, – согласилась она с улыбкой. – Наверно, самое лучшее из всех, которые у меня были.

Я притворился, что не расслышал последней фразы.

– И в чем причина? Бесплодие?

– Нет. Детей и впрямь рождается не очень много, но то скорее следствие, чем причина. Умирает нечто внутри нас, то, что отличает человека от животного. Малукос.

Про себя я перевел это слово, как «дух» или «душа», что, впрочем, не совсем, как мне кажется, соответствовало истине.

– Значит, у детей…

– Да, у большинства из них малукоса нет. Они рождаются слабоумными. Если так пойдет и дальше, нормальных людей скоро не останется вообще.

Я поразмыслил, чувствуя себя так, словно вновь погрузился в наркотические грезы.

– И давно это началось?

– Не знаю.