|
Если уйти слишком глубоко, наверняка столкнешься с нехваткой определенных металлов, с тем, что электричества нет, а о точности инструментов не приходится говорить. В таком случае на то, чтобы построить аппарат, понадобилось бы несколько лет. Определив хроноточку, Хайморелл начал устанавливать контакт. Он искал человека, чье сознание, если можно так выразиться, почти отделилось от тела. К сожалению, большинство из тех, кого ему удавалось найти, оказывалось на грани смерти. В конце концов он наткнулся на вас и сильно удивился: ваше сознание то цеплялось за тело, то рвалось прочь.
– Наверно, из‑за наркотиков? – предположил я. – Может быть. Определив ритм этих «колебаний», Хайморелл предпринял попытку. И вот вы здесь. – А он там. Ваш друг не подсчитывал, сколько времени может уйти на то, чтобы построить аппарат? – Откуда ему было знать? Все зависит от того, легко ли найти необходимые материалы. – Поверьте мне на слово, быстро ему не управиться. В теле одноногого инвалида… – Он обязательно вернется, – сказала Клитассамина. – Я постараюсь этого не допустить. Она покачала головой: – Сознание человека с чужим телом, каким бы замечательным оно ни было, связано гораздо слабее, нежели с тем, в котором впервые появилось на свет. Рано или поздно Хайморелл добьется своего, а вы даже ничего не почувствуете, потому что будете спать. – Поглядим, – отозвался я. Мне показали аппарат для переноса сознания. Ящик величиной с портативную пишущую машинку, две полированные металлические рукоятки, набор заполненных какой‑то жидкостью линз. Внутри ящика обнаружилось кошмарное переплетение проводов, трубок и трубочек. Я довольно улыбнулся, подумав, что такую штуку не соорудить ни за несколько дней, ни за пару недель. Шло время. Безмятежное существование, которое вели обитатели этого мира, поначалу показалось целительным, но вскоре я поймал себя на желании выкинуть что‑нибудь этакое, чтобы нарушить проклятую безмятежность. Клитассамина водила меня по огромному зданию. На концертах я сидел, изнывая от скуки, поскольку ничего не понимал, а публика между тем впадала в нечто вроде интеллектуального транса, который вызывали странные гаммы и диковинные гармонические последовательности. В одном таком зале имелся вдобавок громадный флуоресцентный экран. На нем играли цвета, которые каким‑то образом создавались самими зрителями. Я маялся, а все вокруг наслаждались; то и дело, неизвестно с какой стати, слышался общий вздох или раздавался дружный смех. Я как‑то отважился заметить, что некоторые сочетания цветов поистине великолепны; из того, как были восприняты мои слова, явствовало, что я сморозил глупость. Лишь на представлениях в трехмерном театре я мог худо‑бедно следить за ходом действия; признаться, оно меня частенько шокировало. – Разве можно подходить к поведению цивилизованных людей с вашими примитивными мерками? – высокомерно осведомилась Клитассамина, когда я поделился с ней своими ощущениями. Однажды она привела меня в музей, который представлял собой хранилище приборов, воспроизводивших звуки, изображения или то и другое одновременно. С помощью этих приборов мы все глубже погружались в прошлое. Мне хотелось заглянуть в мое собственное время, но… – Сохранились только звуки, – сообщила Клитассамина. – Ладно. Включите, пожалуйста, какую‑нибудь музыку. Она пробежалась пальцами по панели управления. Под сводами зала зазвучала музыка – знакомая и невыразимо печальная. Внимая, я ощутил внутри себя пустоту и безмерное одиночество. Нахлынули воспоминания, причем, как ни странно, детские. Ностальгия, чувство жалости к себе, скорбь по утраченным надеждам и радостям были настолько сильными, что по моим щекам заструились слезы… Я больше не ходил в тот музей. |
