|
Он чувствовал, что в силах преодолеть любое сопротивление, но отлично знал, что силам его скоро наступит предел; нельзя было терять времени. Он распорядился, чтобы принесли счет за месяц и расписание поездов. Поезд отходил в девятнадцать пятнадцать. Ринетта попросила его помочь ей, и они вытащили из-под вешалки старый деревянный сундучок, покрашенный в черный цвет, - там хранился сверток с какими-то вещами. - А это платье, которое я носила в горничных, - сказала она. И тут Жерому вспомнился гардероб Ноэми, который Николь оставила хозяйке номеров в Амстердаме. Он сел, посадил Ринетту к себе на колени и не спеша, но с жаром, от которого дрожал его голос в конце каждой фразы, принялся убеждать ее, что ей надо бросить все наряды - наряды продажной женщины, что она должна от всего отречься, вся, до конца, возвратиться к простой и чистой - к прежней своей жизни. Слушала она чинно. Его слова находили отклик в каких-то забытых уголках ее души. "Да и верно, - думала она наперекор себе. - Куда у нас в этих тряпках пойдешь? К большой обедне? За кого бы они меня приняли?" Но как бросить или отдать кому-нибудь кружевное белье, кричащие платья, на которые ушло столько сбережений? Впрочем, она должна была двести франков подруге, с которой жила вместе; как только речь зашла об отъезде, этот долг стал немало тревожить Ринетту, а вот теперь, оставляя все это тряпье подруге, она покроет долг и даже не притронется к банкнотам Жерома. Все улаживалось. А при мысли, что сейчас она оденется в старенькое платьице из черной саржи, Ринетта захлопала в ладоши, как будто собираясь идти на маскарад; в нетерпении она мигом соскочила на пол и разразилась каким-то нервическим смехом, дрожа, как от рыданий. Жером отвернулся, чтобы она переоделась без стеснения. Подошел к окошку, погрузился в созерцание стен, окружавших дворик. "Да, я все же лучше, чем обо мне думают", - рассуждал он. Доброе дело искупало в его глазах вину, за которую, откровенно говоря, он никогда себя и не корил. Однако для полного душевного умиротворения ему еще чего-то недоставало. Не оборачиваясь, он крикнул: - Ринетта, скажите, что вы больше на меня не сердитесь! - Да нет же. - Тогда скажите мне это. Скажите: "Я вас прощаю". Она колебалась. - Будьте же добры, - умолял он, глядя по-прежнему в окошко. - Ну произнесите эти три слова! Она покорилась: - Ну ясно, что... что я вас... прощаю, сударь. - Благодарю. Слезы подступили к его глазам. Ему казалось, будто он вновь вступает в согласие с окружающим миром, вновь обретает душевный покой, которого лишен был долгие годы. На окне нижнего этажа заливалась канарейка. "Я человек добрый, - мысленно повторил Жером. |
