|
.." Он выбежал в коридор, налил в кувшин воды из-под крана и, обнажившись до пояса, облился прохладной водой. Внезапно ему припомнился Манюэль Руа, и он мысленно продолжал свой спор с молодым врачом. "По сути дела, вы обвиняете в антипатриотизме тех, кто восстает против вашего капитализма! Достаточно выступить против вашего строя, чтобы прослыть плохим французом! Вы говорите: "родина", - ворчал он, обливая голову, - а думаете: "общество", "класс"! Защита родины у вас не что иное, как замаскированная защита вашей социальной системы. Зажав в руках концы полотенца, он крепко растер себе спину, мечтая о грядущем мире, где различные страны будут существовать в качестве автономных местных федераций, объединенных под эгидой одной пролетарской системы. Затем мысль его снова вернулась к профессиональному движению: "Чтобы делать настоящее дело, надо работать внутри профессиональных союзов..." Тут он снова нахмурился. Зачем он здесь, во Франции? Да, информация, - и он старается справиться с этим делом как можно лучше: еще вчера он отослал в Женеву несколько кратких "донесений", которые Мейнестрель, наверно, сумеет использовать, но он нисколько не переоценивал свою роль наблюдателя и осведомителя. "Приносить пользу, настоящую пользу... Действовать..." Он приехал в Париж с этой надеждой, и его злило, что он играет роль простого зрителя, только регистрирует разговоры, новости и ничего не делает, - просто не может ничего сделать! Никакое действие невозможно сейчас в области интернациональных революционных связей, которою он вынужден был ограничиться. Не может быть никакого реального действия для тех, кто не член настоящего боевого отряда, кто не входит - и уже давно - в какую-нибудь конкретную, вполне оформленную организацию. "Это и есть проблема одиночки перед лицом революции, - подумал он с внезапным чувством уныния. - Я порвал с буржуазией из инстинктивного стремления бежать... Это было возмущение одиночки, а не классовый протест... Я все время занимался самим собою, искал в самом себе... "Никогда ты не станешь настоящим революционером, камрад!" Ему вспомнились упреки Митгерга. И, подумав об австрийце, о Мейнестреле, обо всех тех смелых и реально мыслящих политиках, кто раз и навсегда примирился с необходимостью революционного кровопролития, он почувствовал, как его снова хватает за горло мучительный вопрос о насилии... "Ах, если бы мне суметь когда-нибудь освободиться... Отдаться целиком... Освободиться, отдавшись без остатка..." Он кончил одеваться в том состоянии смятения и подавленности, которое часто на него находило, но, к счастью, продолжалось недолго, быстро рассеиваясь при столкновении с кипучей внешней жизнью. "Ну, пойдем за новостями", - встряхнувшись, сказал он самому себе. Этой мысли было достаточно, чтобы поднять его настроение. |
