А был ещё пулемёт Льюиса, на столе, смотрящий прямо в окно.

Земский доктор нашёлся в углу. Лысоватый мужчина лет сорока, сидящий на табуретке, прижимая к груди саквояж, и взирающий на происходящее с немым ужасом, сквозь запотевшее пенсне.

— Евгений Никодимович, с вами всё в порядке? — Спросил Николай, повернувшись к врачу.

— Ппочти. — Чуть заикаясь ответил доктор и в глазах его боярич прочёл немой вопрос.

Боярич лишь кивнул в ответ, с лёгкой улыбкой, и повернулся в сторону хозяина дома.

Мельник — огромный широкоплечий мужчина, в чёрном длиннополой поддёвке, серой шёлковой рубахе — косоворотке, суконных штанах, и хромовых сапогах, с обрезом мосинской винтовки в руках, со злой ухмылкой смотрел как ещё один заложник осматривается в доме.

— Так что же надо уважаемому мельнику? — Николай шагнул вперёд. — Знаешь же, что за угрозу жизни государевому человеку, врачу, учителю, или полицейскому положена каторга?

— А мне таперича чего терять-то? — Мельник усмехнулся, и кивнул стоявшему за плечом Николая. — Вяжи его, да покрепче.

Руку, что схватила его за правое плечо, Николай прижал левой рукой и сломал одним движением корпуса, и продолжая поворачиваться ударил скривившегося мужика коленом под дых, затем со всей дури метнул один из пятаков в лицо второго, и продолжая поворот хлестнул ногой наотмашь по шее мельника, но тот, каким-то звериным чутьём угадав направление движения, отклонился назад, когда его достала вторая нога, ударившая точно в солнечное сплетение.

— Евгений Никодимович, вас не затруднит позвать наших доблестных полицейских, а то, я боюсь они там заскучали. — Попросил Николай, а сам, походя отправив двух подручных мельника в ещё более глубокое забытьё, уже собирался взгромоздить хозяина на табурет, когда на периферии зрения что-то мелькнуло.

Тяжёлый пятак с хрустом врезался в голову старухи, расплескав мозги на сидевших у стены детей, и те словно волчата, предчувствующие смерть, завыли, на разные голоса. А в дом уже врывались полицейские заполнив всю комнату нездоровой суетой, пока исправник, гаркнув во всю глотку, не выгнал лишних.

К этому времени мельник, связанный за локти собственным поясом уже сидел на табурете, хмуро глядя на то, что происходило вокруг.

— А теперь, друг мой ситный, расскажи, где человека упрятал, что третьего дня взяли.

— Ничего я тебе не скажу, хоть режь меня.

— Резать? — Николай рассмеялся, но от этого смеха, у доктора, что оказывал первую помощь раненым, натурально зашевелились остатки волос на голове.

Николай, не развязывая вытащил правую руку мельника из-за спины, так что у того жилы на руке затрещали от напряжения, и произнося слова раздельно, сопровождал каждое слово хрустом сломанного пальца.

— Ты. Мне. Всё. Скажешь. — И заглянув в расширенные от боли глаза, добавил. — В теле человека двести пять костей. Я могу сломать каждую, а некоторые и по нескольку раз. Закончив с тобой, перейду к твоим подельникам и уверен, они не будут запираться.

— Подпол. Крышка под лестницей. — Проскрипел одуревший от боли мельник, и двое полицейских метнулись в темноту.

Вышедший на свет босой мужчина лет сорока, одетый лишь в грязную рубаху и штаны, деловито растирая следы верёвки на запястьях и поклонившись, пожал руку полицейскому.

— Благодарствую господин исправник. Не ожидал вас толь рано.

— Это вот ему спасибо скажите. — Исправник кивнул на Николая, который стоял, чуть прикрыв глаза, приводя дух в равновесие после адреналинового шторма.

— А! Молодые кадры. — Корчагин приветливо улыбнулся. — Чьих будете не спрашиваю, это почти интимный вопрос, но вот отпишусь по команде как положено.