А тут еще ко всему Оксанина нервозность, торопливость. Даже самая смирная корова, Волошка, едва выстаивала спокойно до конца доения. К тому же и сам рекорд побледнел в Оксаниных глазах, утратил вою привлекательность.

Оксана теперь спешила побыстрее выдоить коров убежать с фермы. А куда бежать? Дом ей опротивел: там Яринка. Она все просит выслушать ее, говорит о чем-то... Но ее Оксана не будет слушать. И о чем им говорить?

Мать все поучает, все выговаривает, наставляет. Уж и отец стал поглядывать на нее с подозрением.

Вот и бродит она одна по лугам и полям, правду говорит мать, как туча неприкаянная.

Зато никто не видит ее слез, не слышит ее песен. А песни те печальные, тоскливые. Сами слова словно капли незаживающей боли:

Бродит Оксана лугом, а там, куда ни ступит, — Олексины следы. Вот здесь, под стогом, сидели они когда-то, этот куст калины обрывали вдвоем, со смехом бросали друг другу ягоды за воротник. 

Нет, она не обреченная, она сойдет с его следа. Оксана дала волю искре, что сверкнула в тот тяжелый памятный вечер после ссоры с Олексой. Она пойдет на тот огонек. Во все края едут девчата. Их тысячи, а может, и миллионы. Живут они одни — и счастливы. А она поедет даже не к чужим, к дяде Никодиму. Он ее устроит на завод.

Председатель колхоза, выслушав ее, рассмеялся. Думал, шутит или запугивает, чтоб больше кормов отпускали для ее коров. А когда убедился, что это не шутка, встал из-за стола. 

— Ты что же это, Оксана?.. Обещала нам. Мы на тебя такие надежды возлагали! Не сегодня-завтра статью о тебе в областной газете напечатают. Из редакции просили прислать фотографию. Принеси мне...

— Не надо мне ничего. — Оксана смотрела в пол, мяла в руке краешек красного кумача, которым был застлан стол. — Мне справку для паспорта...

Турчин заскрежетал разбитым стеклом на столе, уже совсем сердито взглянул на Оксану. «Девичий каприз. Поцапалась с кем-то, вот и давай ей справку. А кто мне даст справку?.. Кто меня отпустит?..»

— Не годится так, — как будто он и не слышал ее слов. — Потратились мы на твоих коров, райкому наобещали... Оксана, и как ты поедешь? Зачем? Мы тебе весной дадим рекомендацию в академию. Разве ты ровня всем этим девчатам? — попытался распалить, как и раньше, Оксанино самолюбие.

— Я не буду поступать в академию. Напишите справку, — твердила она.

— Вот что, Оксана, — стукнул он, наконец, по столу конторской книгой. — Я никому не давал справок на выезд из села, не дам и тебе.

Оксана тоже встала. Ее руки дрожали, она крепко ухватилась за стол.

— Не имеете права! Закона такого нет! Я не заключенная.

— Права, закона? — Турчин собрал на столе какие-то бумаги, смял и швырнул в корзину. — Вы будете удирать из села, а я должен закона придерживаться и твоих коров доить! Иди жалуйся на меня!..

На кого она пойдет жаловаться? На родного дядю.

Почему, почему обступает ее со всех сторон горе? Перед кем провинилась, за что должна мучиться? Тугое кольцо отчаяния все теснее сжималось вокруг ее сердца.

В субботу пошла на спектакль. Она давно не ходила на репетиции, и ее небольшую роль дали другой. Сама не знала, зачем шла. Чтоб посмотреть на тех, кто похитил ее счастье? Чтоб увериться в этом? Но у нее уже не было сомнений. Просто пошла, чтоб не слушать упреков матери. Попала на самый конец представления.

Она остановилась в дальнем углу, чтоб не увидел ее со сцены Олекса.

Отсюда, невидимая для его глаз, она могла разглядывать Олексу.