И сразу же узнал, какова по-настоящему убийственная сила бури. Ветер хлестал в лицо, слепя глаза горстями жесткого, как крупа, снега, мороз яростно щипал уши, прохватывал зубы до ноющей, нестерпимой боли. Элион шатался, скользил, не в силах разглядеть дорогу в буйстве снежной заверти, и порывы ветра точно гигантским кулаком молотили его в грудь. Молодой чародей слишком долго медлил, прежде чем повернуть назад, — и сейчас задыхался, точно выброшенная на песок рыба, слепо хватая ртом ледяной ветер.

И вдруг все стихло. Элион от неожиданности шатнулся вперед, едва не потеряв равновесие. Сейчас, когда промозглый холод не высасывал из его измученной плоти остатки тепла, ему стало почти что жарко. Наслаждаясь этим призрачным чувством, Элион жадно глотнул ледяного воздуха, затем еще и еще; протер слезящиеся глаза, смахнув налипший на ресницы иней. В ушах у него звенело — как будто где-то совсем рядом все еще выла буря…

— Да не мешкай же, болван! Я же здесь одна-одинешенька против разбушевавшейся стихии! Как ты думаешь, долго ли я продержусь?— Даже мысленный, голос Шри прозвучал хрипло и сорвано.

Чародей изумленно моргнул и огляделся. И справа, и слева от него все так же густо валил снег, крутясь водоворотами на воющем ветру, — и только впереди был узкий клин ясного безветрия. Точно так же, как фея создала из воздуха невидимый щит, чтобы уберечь Тормона от стрел, сейчас она прикрывала своего напарника от беснующейся бури.

— Треклятый человечишка, да сойдешь ли ты, наконец, с места? Не торчать же нам здесь всю ночь!

— Извини! — Элион резко дернул повод многострадального коня и поволок его назад по тропе. Даже с помощью Шри обратная дорога оказалась сущей мукой. Элион совсем выбился из сил, руки и ноги закоченели от холода. Хотя снег, заваливший тропу, смутно белел в темноте между голых черных склонов горы, вокруг стояла такая непроглядная тьма, что молодой чародей шел почти вслепую. В седельных сумках у него хранился надежный источник яркого света, но его Элион приберегал на крайний случай — свет понадобится им позже, когда нужно будет отрыть убежище. Ветер больше не наметал вдоль склонов сугробы, но смерзшийся снег покрыл тропу нетронутым толстым слоем, и Элион, едва волочивший ноги, продвигался по ней медленно и с немалым трудом. Он уже и сосчитать не мог, сколько раз падал, да и коню приходилось немногим лучше, хотя до сих пор он как-то ухитрялся сохранять равновесие — должно быть, оттого, что ног у него не две, а четыре. Это же нечестно, с завистью подумал Элион и хотел даже обернуться, чтобы высказать это гнедому вслух, но вовремя сообразил, что от холода и усталости у него просто помутилось в голове.

В этот самый миг за спиной у чародея что-то брякнуло, заскребли по мерзлому снегу копыта, и темноту прорезало перепуганное ржание — гнедой ублюдок наконец-то потерял равновесие и упал. Что-то неимоверно тяжелое ударило Элиона в спину, и он рухнул ничком на тропу, как поваленное дерево, а нечто увесистое намертво вдавило его в снег.

На мгновение Элион, охваченный паникой, решил, что на него сверху свалился конь и теперь ему суждено здесь же и замерзнуть до смерти. Потом неведомая тяжесть зашевелилась и — о счастье! — разразилась ругательствами. С запоздалым смущением чародей сообразил, что гнедой, оступившись, упал на колени, а его седок, спасенный торговец, полетел вверх тормашками через голову коня и свалился прямиком на Элиона. Он подал голос впервые с тех пор, как они тронулись в путь, а было это почти час назад, хотя Элиону казалось, что целую вечность. Все это время торговец ни разу не шевельнулся, не заговорил — так и сидел мешком в седле, оцепеневший в своем безмолвном горе. Наконец-то тебя хоть что-то проняло, подумал Элион и тут же содрогнулся тому, с каким злорадством прозвучал его мысленный голос.