– В ванную, говорю, – повторил Лукас. – Пойдете вперед меня? Мне нужно принять душ.

Да, что ни говори, а он чувствовал себя здесь совсем как дома, ворчливо подумала она. Вслух этого, однако, не сказала. Да и не было никакой нужды, и так все ясно.

– Пойду, – сказала она.

Торопливо собрав ночную рубашку и халат, Фриско устремилась в ванную и поспешно закрыла за собой дверь на защелку. И хотя до ее слуха донесся лишь какой то сдавленный низкий звук неопределенного происхождения, она ни секунды не сомневалась, что это Лукас с удовольствием расхохотался ей вслед.

Она критически посмотрела на свое отражение в зеркале и подумала о том, что как бы хорошо ни относилась к себе, какой бы тонкой, проницательной и вместе с тем непреклонной феминисткой себя ни подавала, всякий раз, с тех пор как появился Лукас Маканна, она ломалась, едва только дело доходило до какой нибудь с ним стычки.

Так что очень даже может быть, что он и вправду хохотал ей вслед.

При звуке закрываемой дверной задвижки Лукас вздохнул.

Сущая, казалось бы, мелочь, однако с помощью таких вот мелочей Фриско недвусмысленно давала понять, что совершенно ему не доверяет.

Но затем он сказал себе: а собственно, почему она должна доверять? Ведь он вторгся в ее номер, и более того – вторгся в ее жизнь. Последние события суть плоды его усилий.

И ведь самое паршивое было то, что он намеренно повел себя так в холле, чтобы прилюдно зафиксировать свои на нее права.

Хуже того, всю эту дурацкую сцену в холле он специально спланировал, причем спланировал потому, что, когда увидел Фриско в объятиях этого юнца, почувствовал глубокий болезненный укол ревности.

Он и сам не ожидал от себя ничего подобного. Когда он увидел их вдвоем, когда подумал, что этот молодой человек – ее любовник, Маканна ощутил сильнейшее желание сделать что нибудь ужасное, раздавить, например, юнца, втоптать его в песок. А стоило Фриско лишь сказать, что между ней и тем человеком ничего не было, Маканна испытал такое сильное облегчение, что ему самому даже сделалось неловко.

Еще раз горестно вздохнув, он уставился на непроницаемую плоскость двери, за которой плескалась вода.

Он то, дурак, полагал, что Фриско будет ему доверять.

Больше того, он полагал, что она может испытывать симпатию по отношению к нему.

Увы.

О черт… А ведь втайне он так надеялся, что когда нибудь она сможет даже полюбить его.

Спрашивается, почему?

Лукас нахмурился и начал раздеваться.

И зачем, собственно, ему так уж нужна ее любовь? Ведь в конце то концов…

Будучи поглощен своими мыслями, он машинально сложил и повесил брюки, поверх брюк – пиджак, вешалку повесил в шкаф – рядом с остальными вещами, рядом с ее вещами.

Близость их носильных вещей показалась ему симптоматичной. Он и Фриско будут вместе работать, вместе жить, и если только она сможет хоть немного почувствовать симпатию к нему, все станет на свои места, все наладится.

Но сможет ли она когда нибудь полюбить его? Вот в чем вопрос.

Занятый своими мыслями, он машинально стаскивал с себя несвежую рубашку. Наконец швырнул ее на стул, распахнул дверцу шкафа и принялся отыскивать халат, в самый последний момент догадливо брошенный в чемодан.

Халат был из шелка, черного цвета, с изящной серебряной вышивкой. Касания шелка о кожу отдавали прохладой и легкой чувственностью. Лукас не слишком то любил надевать халат, бывший напоминанием об одной давнишней истории, об одном романе, про который Маканна хотел бы забыть.

Халат был преподнесен Лукасу на Рождество некой дамой, намеревавшейся заняться с Лукасом сексом. Впрочем, Лукас не без основания подозревал, что дарительница также была не совсем равнодушна к его личному банковскому счету.

Внешне дама казалась сдержанной, умевшей не выдавать своих чувств.