— А ты кто, чушка? — сказала Лида.

— Всё-таки меня ещё надо воспитывать.

Я спросила:

— И тебе не совестно?

— Было б не совестно, мы б за вами не шли…

Назавтра я пришла к ним на урок.

Я нарочно так подгадала, чтобы явиться в класс прямо к звонку. Забравшись на последнюю пустую парту, я так волновалась, будто это меня сейчас станут вызывать к доске и я осрамлюсь на весь мир.

Педагог долго листал журнал; не глядя на учениц, сделал перекличку. Было видно, что он зол и обижен на группу. А может, ему и самому было противно преподавать тракторовождение по картинкам. Он тёр свою большую жёлтую лысину, словно хотел оттереть её добела; потом тихим голосом назвал какую-то фамилию.

В середине класса быстро вскочила девочка, лица её я не видела.

Держа над журналом перо, педагог спросил:

— Будем отвечать?

— А чего ж, конечно, — громко сказала девочка и стала выбираться из-за парты…

На большой перемене я из учительской позвонила в райком партии. Секретарь уехал в колхоз, я попросила передать, что завтра хотела бы попасть к нему на приём. Как раз в это время в учительскую вошёл директор. Я не сразу увидела его, но почувствовала, что кто-то тяжело смотрит в мой затылок.

Когда я повесила трубку и обернулась, он сказал:

— Попрошу вас зайти ко мне.

Он разговаривал со мной в своём кабинете стоя.

— Думаю, Клавдия Петровна, — сказал директор, — что нам трудно будет сработаться…

Я молчала.

— Мне пришлось, к сожалению, через голову комсомольской организации, погасить возмутительное безобразие в шестой группе. Я проделал ту воспитательную работу, которую обязаны были сделать вы. Нашему училищу нужен опытный комсорг, делающий своё дело с огоньком, с живинкой, настоящий вожак молодёжи. Если вы не приложите достаточных усилий…

— А как насчёт трактора? — спросила я.

Директор бешено посмотрел на меня.

— Это для нас не проблема, — сказал он. — Сегодня вечером его отгружают в адрес училища.

Лена и семинаристы

Лена Синицина жила на улице Конных уланов.

Это была единственная улица в курортном посёлке Во́ршан. Здесь, в самом центре, стоял высокий костёл с острой крышей и пикообразной колокольней. К южной стене костёла прислонилась двухэтажная гостиница, в которой и жила Лена со своей матерью, Марией Петровной Синициной.

По улице Конных уланов ходили босые крестьяне в рваных соломенных шляпах и пешие курортники, съехавшиеся в Во́ршан лечить больные желудки.

Густой овражистый лес подступал к самой улице. В лесу были разбросаны здания санаториев. На их стенах ещё красовались старые названия, написанные латинскими буквами.

Два раза в день — идя в школу и возвращаясь домой — Лена громким шёпотом читала эти причудливые слова:

— «Стефания», «Лодзианка», «Мулен-Руж»…

Слова были непонятные, они казались Лене не только иностранными, но словно взятыми из другого мира, из другой жизни.

Многое из того, что обступило здесь Лену, представлялось ей удивительным. Идя по улице, она порой даже вздрагивала от неожиданности, когда, обращаясь друг к другу, прохожие говорили:

— Пан!.. Панна!..

Для Лены слово «пан» — «господин» — было одним из самых оскорбительных и унизительных слов. Да и, по правде сказать, ей было смешно и горько видеть, как два оборванных человека важно величают себя «господами».

На ближайшей к улице Конных уланов опушке леса, среди невысоких гипсовых колонн, соединённых аркой, стояли на подставке два сверкающих металлических цилиндра с кранами.