— Так баранки-то как раз и нету, — тихо сказала Катя.

И снова кто-то рассмеялся.

Катя быстро обернулась:

— Да перестаньте! Вы же видите, человек ничего не понимает… — Она поднялась и, ковыряя пальцем парту, сказала: — Это они не над вами. Не расстраивайтесь, пожалуйста… Нам самим не сладко, мы сами замучились… Можно, я вам сейчас поясню?

Через час я вышла из класса такая злая, что об меня можно было чиркать спички.

Директора в кабинете не оказалось: уроки давно кончились, он отправился домой.

Я еле добралась до своей квартиры: уже стемнело, и все дома были похожи друг на дружку. Шёл тонкий, сыпучий дождь, он даже не шёл, а висел в воздухе. Свет из окон не дотягивался до дороги, затихая в палисадниках.

Я шла, глупо вытянув перед собой руки, чтобы не наткнуться на сосны. Небо было густо закрыто быстрыми тучами, луна бегала за ними, испуганно показываясь то тут, то там.

В моей комнате было ещё сырее, чем на улице. Печку не топили, вероятно, с лета; из всех щелей пополз дым, когда я подожгла щепки. Я дула на них до головокружения. Огонь, наконец, заладился. Сидеть против открытой дверцы было приятно; постреливали дрова, от неожиданного тепла я цепенела.

На пустой стене, над кроватью, висела фотография моего школьного выпуска. Свет из топки прыгал по карточке. От этого прыгающего света у Андрея Николаевича дёргалась щека.

«Сидишь?.. Ну, сиди», — говорил он.

А ребята, окружавшие его, сказали:

«Здоро́во, Клавка! Как живёшь?»

Я прикрыла печку и пошла искать квартиру директора.

Он сам отпер мне дверь и даже не удивился, что я вдруг явилась.

— Вот это, я понимаю, комсорг! — громко сказал он, обернувшись в комнату. — Сразу видно живинку в деле!.. Ольга, поставь ещё тарелку.

Я не успела опомниться, как директор ввёл меня в дом.

За столом пила чай представитель Управления Вера Фёдоровна. Жена директора жарила на плите яичницу. Пахло так вкусно, что я проглотила слюну. Мне не надо было садиться за стол, я стала отказываться, но они, наверное, решили бы, что я выламываюсь, поэтому я всё-таки села.

Будь это в кабинете, я бы, конечно, сразу начала тот разговор, из-за которого пришла, а тут получилось так, что я вроде гостья. Да ещё этот мой дурацкий аппетит! Я ужасно много ела. И чем больше ем, тем мне хуже не нравится, как я выйду из положения.

Жена директора всё подкладывает мне, лицо у неё доброе, толстое.

— Грибы покушайте. Я сама собирала.

Директор посмотрел на меня, улыбнулся и сказал Вере Фёдоровне:

— Позавидуешь им, честное слово! Своим хребтом добыли им счастливую жизнь…

— Они это не всегда ценят, — сказала Вера Фёдоровна.

— Со временем поймут, — сказал директор. — Когда из нас лопухи вымахнут, может, и помянут добрым словом… Молодёжь нынче капризная, всё ей подавай готовенькое…

— Иждивенческие настроения, — сказала Вера Фёдоровна.

— Это точно. По совести сказать, горя они не знают… Вертишься тут с новым корпусом: то лимиты не спустили, то счёт в банке арестован, то труб недохватка. Истинно вам повторяю, Вера Фёдоровна, я опасаюсь за сроки…

Должно быть, они уже беседовали об этом до моего прихода, потому что у неё сделалось скучное лицо.

— Не будем рядиться, Степан Палыч. Срок сдачи записан с ваших же слов.

— Ну, всё! — сказал директор. — Крест. Моё слово — закон… Вот, комсорг, видала, как меня поджимают?.