– Можешь сказать мне что угодно, повелительница.

– Мне кажется, что я ждала этого вечно. С первого мгновения, как увидела тебя, я…

– Ты тогда была лишь ребенком.

– Я не сказала, что знала, что делать с тобой тогда. Но все эти ночи в одиночестве среди леса были моменты, когда я не могла не воображать… Я не смела признаться, что в моих снах был именно ты. Темноволосый любовник, который не боялся…

– А я боюсь. Боюсь обидеть тебя. Боюсь не угодить тебе. Боюсь… Мири, ты стоишь кого-то более совершенного в любви. Кого-то цельного, с чистым сердцем, которое он может отдать тебе. Между нами так много преград. Не представляю, как…

– Я хочу тебя, – прервала его она, глядя прямо в глаза. – Только тебя.

– Да поможет тебе Бог. У меня нет сил уйти.

Осторожно Мири продела пальцы под глазную повязку, не желая, чтобы между ними было хоть что-то, особенно этот кусок кожи, за которым он прятался так долго.

Она видела его без повязки и прежде, снимала ее, когда понимала, что та ему мешает. Но теперь все было по-другому, совсем по-другому – реальное признание шрамов, которые они нанесли друг другу, нежное очищение.

Она прижалась губами к уродливому следу, закрыв глаза, всем телом отдавшись удивлению, желанию.

Смелость. Он проявил столько смелости, отважившись подойти к ней, разрушив стены, которые воздвиг между ними так давно.

Мири распустила шнуры его камзола, скользнула ладонями под льняную рубашку, спрятав их на его теплой груди. Симон застонал, когда ее пальцы прошлись по его широкой груди, и Мири насладилась его реакцией, когда он отпрянул и скинул через голову одежду, с нетерпением желая освободиться.

– Хочу коснуться тебя… хочу увидеть тебя…

Дрожащими руками он расстегнул ее платье. Этот человек, такой бесстрашный и сильный, успокоивший простого мальчика, приласкавший умирающую от боли лошадь, противостоявший разъяренной толпе, защищая невинных, теперь он снимал с Мири одежды, словно лепестки цветка, пока она не предстала перед его жадным взором бледная, тихая, обнаженная.

Она никогда не стыдилась своего тела. Тем не менее, когда Симон смотрел на нее, она почувствовала что-то новое, нечто иное, женскую гордость, что она способна вызвать такой горячий восторг у мужчины, которого любит.

Симон погладил загрубевшими от меча ладонями ее плечи, овал бедер, провел пальцами между грудями, воспламеняя в ней огонь, какого она не знала прежде. Губами коснувшись ямочки у нее на шее, он подхватил ее на руки и отнес на кровать, слишком широкую для одинокого мужчины. Кровать, наполненную мечтами, которые Мири не могла подозревать у Симона Аристида и которых он сам боялся холодными одинокими ночами.

Он положил ее на покрывало, и его огромное тело опустилось на нее. Восхитительная тяжесть, прижатая к ее нежному телу, заставила ее задохнуться.

Дочь Земли, она была воспитана на гармонии в природе, не сомневалась, что понимала отношения мужского и женского, движения солнца и луны, моря и суши, неба и земли.

Но когда губы Симона жадно впились в нее, а руки стали изучать каждый изгиб, каждую ложбинку ее тела, а его чресла плотно прижались к ее бедрам и она открыла их, то поняла, что ничего не знала о магии любви.

Любви…

Именно этим занялся Симон с ней теперь, наполняя каждую клеточку ее тела страстью, которую он так долго не признавал, рассказывая ей руками и губами, как голоден он был, как жаждал ее аромата, жаждал той ласки, которую ее тело могло дать ему.

Губы Симона сомкнулись на ее губах, и Мири задохнулась от того, как настойчиво проник он в нее.