– Тебе понравились композиции Эрика, дорогая?

Девушка с гримасой разочарования махнула рукой, одетой в тонкую лайковую перчатку:

– Они все звучат примерно одинаково, разве не так?

Валерия воспринимала искусство только с точки зрения необходимости посещения концертов и вечеринок и находила на них более приятные для себя занятия, к примеру, разглядывание драгоценностей и туалетов присутствующих.

Светлые глаза Трея мгновенно расширились, выдавая изумление таким неприкрытым равнодушием, или, как он подумал чуть позже, полнейшим невежеством.

– Нет, моя дорогая, – ответил он голосом, в котором, несмотря на беззаботный тон, прозвучал гнев, – они звучат совершенно по разному.

Валерия бросила на него быстрый взгляд, и ее подкрашенные ресницы дрогнули. Затем немного наклонив голову, что позволяло, как ей представлялось, выглядеть наиболее привлекательно, она решила переменить тему разговора, переведя его на себя.

– Ты не скучал по мне? – спросила она кокетливо с некоторым придыханием в голосе.

– Конечно, скучал. – Ожидаемый ею ответ прозвучал безо всяких усилий со стороны Трея. Он оторвался от стены и посмотрел поверх шляпки Валерии на людей, окруживших Сати у фортепиано.

– Когда я смогу вновь увидеться с тобой, мой дорогой? – спросила она медовым голосом и придвинулась на полшага ближе, так что Трей даже почувствовал ее запах.

– Позже, – уклончиво ответил он.

Трей пришел сюда повидать друга, а не флиртовать, поэтому он чуть отодвинулся назад и начал обходить Валерию.

Но она остановила его попытку уйти, подняв сложенный веер.

– Когда позже? – спросила Валерия, капризно надув губы.

– Валерия, дорогая, – сказал Трей с усмешкой, слегка коснувшись ее руки, – ты очаровательно дуешься, но я пришел сюда увидеть Эрика. Если хочешь, пойдем со мной и поговорим с ним.

– Он всего лишь второй пианист в парижском клубе, – в голосе Валерии сквозило неприкрытое пренебрежение: ее оценки основывались на деньгах, положении в обществе и одежде. – Он странный, этот Сати, и какой то взъерошенный, типичная богема. У меня нет желания разговаривать с ним.

– Он замечательный композитор с богатым воображением, – сказал Трей, раздраженный ее неумным снобизмом. – Извини меня, – с этими словами он мягко отстранил Валерию и двинулся к Эрику.

Трей встретил Эрика Сати в Париже в прошлом году на концерте, и, когда он подошел к пианисту, чтобы выразить свое восхищение, они разговорились и неожиданно обнаружили много общих интересов. Оба родились в одном и том же месяце, были страстно увлечены фортепианной музыкой, ненавидели Вагнера, восхищались Шопеном и отвергали традиционные методы обучения.

Как пианист, Трей, по существу, был самоучкой, и поэтому его влекло к эксцентричному молодому композитору, представителю богемы, носившему летящий галстук, бархатную куртку и мягкую фетровую шляпу. В Париже они посещали клубы и кафе, потом за перно и бренди в квартире Трея обсуждали последние произведения Эрика. Благодаря энтузиазму и настойчивости Трея, Сати был представлен Эмме Пибоди, ценительнице авангардной музыки в городе Елена.

Высокая, прямая, словно проглотившая аршин, седовласая и величественная, Эмма разговаривала отрывисто, резко и бесцеремонно, но она понимала музыку и всегда была другом Трею, с самого его детства.

– Я вижу, тебе удалось все таки отделаться от нее, – грубовато сказала Эмма, когда Трей подошел поздороваться с ней. – Но ты опоздал на концерт!

– С чего мне начинать оправдываться? – спросил Трей с мальчишеской ухмылкой.

– Этого не требуется, – коротко ответила она. – Не выношу Валерию. Ненавижу, когда опаздывают терпеть не могу оправданий.