Мелиор Мэри взяла свечу из подсвечника, стоящего рядом с ней, и направилась к западному крылу замка. Ночь за ночью она переходила из комнаты в комнату, и единственным источником света было одинокое мерцающее пламя свечи. Свой путь она всегда заканчивала в одном и том же месте — у окна Длинной Галереи, где простаивала часами, бессмысленно глядя в темноту и поставив на подоконник свечу, которая издалека казалась маленьким маяком.

Глядя на удаляющуюся фигуру Мелиор Мэри, Митчел почувствовал, как у него сжалось сердце. Несмотря на то что она не говорила ему ни слова, он знал, что единственной целью ее ночных бдений у окна было ожидание молодого претендента на трон. Она жаждала увидеть огонек кареты или всадника, освещенного лунным светом и пробирающегося сквозь темноту к замку. Несчастная женщина! Как трагична ее судьба! За шесть месяцев, с тех пор как ее оставил Чарльз Эдвард, она из блистательной красавицы превратилась в худую седовласую старуху. Какую бы тайну вечной красоты и молодости ни открыла Мелиор Мэри — а она никогда не делилась ею с Митчелом, — ей больше не требовалось это чудесное знание. Волшебное существо, девушка с огненным темпераментом, ради которой он изменил всю свою жизнь, исчезла.

И теперь, одиноко сидя у камина в полутемной Большой Зале, Митчел снова почувствовал боль в груди, с которой, благодаря своему сильному характеру, уже столько раз боролся самостоятельно. Он понял, что в темноте его ищет безжалостная жница смерть. Настал его час… Но как же он покинет Мелиор Мэри, ведь у нее не осталось ничего, кроме его преданности. Она потеряла все, и только замок Саттон пока оставался в ее распоряжении, но ненависть к этому дому росла в ней с каждым днем. Митчелу иногда казалось, что его хозяйка близка к помешательству, и только он удерживает ее на незримой грани, за которой — мрак и безумие.

А боль становилась все настойчивее, схватывая сердце металлическими клещами. Митчел закрыл глаза, и ему показалось, что он вернулся во времена якобитского восстания 1715 года. Он слышал выстрелы картечи, рев толпы шотландских горцев, когда Джемми-разбойник — Джеймс III — был провозглашен королем. Сам Митчел рядом со своим хозяином графом Нитсдейлом голыми руками сражался с английскими вояками… он снова почувствовал резкий удар кинжала, рассекшего ему лицо и оставившего шрам на всю жизнь.

В предсмертной полудымке Митчел снова увидел знаменитого Нитсдейла. Леди Нитсдейл и две ее подруги без конца входили и выходили из его комнаты, пока стража совсем не перестала обращать внимание на этих заплаканных женщин, чьи лица были спрятаны за густыми вуалями, так что граф, переодевшись в женское платье, свободно прошел мимо стражников и оказался в карете, где его уже поджидал Митчел. А затем — путь в Рим, к свободе и к приятной жизни в ссылке. Он всем этим пожертвовал ради Мелиор Мэри. Но жизнь прошла, и ничего уже не вернуть.

Митчел любил ее так, как может любить только сильный мужчина, и эта любовь была частичкой его твердого духа. Для нее он был покорным слугой и терялся в тени таких молодых людей, как Мэтью Бенистер или сам принц. Сейчас он не чувствовал ничего, кроме сожаления, что не может умереть на ее руках, что даже в этот последний мучительный час ему не дан момент, когда любовь к ней может возобладать над всеми другими чувствами.

— Мелиор Мэри! — позвал он, но его голос прозвучал писком комара в огромной зале. — Молитесь за меня так же, как я буду молиться за вас. Любите свой дом, мисси, потому что через несколько мгновений у вас ничего кроме него не останется.

Но Мелиор Мэри не слышала его, она была в Длинной Галерее и только через час снова спустилась в Большую Залу, где в темноте едва теплился огонек в камине.

— Из-за вас стало еще холоднее, — недовольно сказала она. — Почему вы не подкинули еще одно полено?

Но Митчел не отвечал, и его голова бессильно склонилась на грудь.