Но вот на покрытое зеленым бархатом возвышение поднялся граф Болдуин Эно. Этот коренастый, могучего телосложения франк с почти начисто отрубленным ухом и обезображенной левой стороной лица говорил по-французски с таким сильным акцентом и так глухо, что было трудно уловить даже половину сказанного им. К счастью, вскоре после его появления мажордом Бардаса под звуки фанфар объявил, что пиршественный стол ожидает гостей. И тотчас заиграла струнная музыка и распахнулись занавески из узорчатой ткани голубого и золотистого цвета. Разинув рты, в немом изумлении взирали франкские рыцари на великолепие приемного зала, облицованного красным мрамором и освещенного сотнями свечей.

Пока большинство гостей не высыпали во внутренний двор и не стали во весь голос подзывать своих верховых лошадей, Эдмунд не мог покинуть свое место между графиней Сибиллой и Примицерием Татицием, командовавшим осадными машинами империи. Не мог, ибо одно обстоятельство весьма тревожило его. Не обращая ни малейшего внимания на графиню Сибиллу и хозяйку дворца, Дрого, как всегда бесцеремонный, впивался голодными глазами в леди Розамунду де Монтгомери, сидевшую в некотором отдалении от него. Это могло бы и не встревожить бывшего графа, если бы его сестра несколько раз не встречала взглядов ломбардца загадочной полуулыбкой.

Впрочем, Эдмунда беспокоило еще и странное поведение Сибиллы, вернее, ее отказ сообщить, каким образом она узнала о прибытии сэра Уго, курьера герцога Боэмунда. На его настойчивые расспросы графиня отвечала лишь шутливым взглядом из-под густо накрашенных век. Позднее она шепнула ему:

– Должна вас увидеть, как только эти напившиеся грубияны… я хотела сказать, эти сверх меры возбужденные благородные рыцари уберутся отсюда.

Когда, наконец, представилась возможность выбраться из зала, Болдуин Эно и еще несколько человек из франкской знати, слишком пьяных, чтобы забраться на лошадь, были уложены спать во дворце Бардас. Эдмунд же со слегка тяжелой от многих чаш темно-золотого вина с острова Лесбос головой направился по центральному коридору, заглядывая в небольшие комнаты, попадавшиеся ему на пути. И вдруг в одной из них увидел Розамунду. Девушка сидела на диване, закрыв лицо руками. Она горько плакала. Напротив нее, широко расставив ноги и стиснув руки за спиной, стоял барон Дрого. Казалось, что он разглядывает жаровню, пламя которой освещало комнату. Его спокойный и даже умиротворенный взгляд свидетельствовал о том, что девушке не угрожает насилие, поэтому Эдмунд убрал руку с рукоятки кинжала, который он уже было наполовину обнажил. Дрого же, заслышав шаги, медленно обернулся с горькой улыбкой на покрытом шрамами лице.

– Весьма сожалею, сэр Эдмунд, но я был вынужден передать этой леди те известия из Сан-Северино, о которых я вам говорил. Мне очень жаль, что мои новости столь неприятны, ведь я хотел бы заслужить вашу дружбу.

Эдмунд стремительно – полы его плаща взметнулись за спиной – вошел в комнату.

– Прежде чем говорить о дружбе, сэр рыцарь, не ответите ли вы мне на один вопрос?

Розамунда подняла на брата заплаканные глаза.

– Он уже сделал это, – сказала она. – И дал свое рыцарское слово, что не знает, кто послал того оруженосца.

– Это действительно так? – Голос Эдмунда прозвучал как удар борта галеры о скалу.

Рука коренастого темноволосого ломбардца медленно поднялась вверх.

– Клянусь честью, мне ничего об этом не известно. Я действительно не ведаю, кто замыслил такое злодеяние.

– Но разве вы не оставили в замке оруженосца Для присмотра за хворым конем?

– Оставил. Но то был простоватый парень, бесхитростный, как солнечный свет. – Большие, темно-синие глаза ломбардца пристально взглянули на Розамунду. – Вам следует искать злоумышленника в другом месте…

– Где же, например? – спросил Эдмунд.