Никогда еще Розамунда де Монтгомери не выглядела столь прекрасной, столь статной, как в этом платье желтого цвета, украшенном зеленой шелковой лентой. Прислужницы Деспоины совершили чудеса с волосами английской девушки, ставшими опять довольно длинными, но все же короче тех доходящих до талии локонов, которыми она пожертвовала в замке Сан-Северино. Теперь в волосах ее сверкала диадема филигранного серебра, которая, казалось, парила над потоком мелких завитков.

Эдмунд подошел к сестре, потрепал ее по подбородку и гордо улыбнулся.

– Видит Бог, дорогая сестрица, все эти восточные красавицы по сравнению с тобой точно павы по сравнению с соколом.

Розамунда ласково коснулась загорелой щеки брата.

– А ты, милый братец, обнаружишь, что все женщины закудахчут вокруг тебя… в дополнение к леди Сибилле. – Розамунда лукаво улыбнулась.

У подножия широкой лестницы из черного мрамора, рядом с бассейном, в котором резвились пестрые рыбки, раздался гул голосов и топот слуг, бросившихся встречать гостей.

Из-за нескольких сильных заморозков вокруг было сравнительно немного цветов, но зато повсюду пылали сотни многоцветных свечей, освещавших великолепное убранство зала.

Гостей было человек двадцать, и среди них, кроме франков, такие знаменитые византийские полководцы, как Мануэль Бутумит, великий примицерий Татиций и еще двое стратегов из императорских армий. На всех четверых византийцах были латы из серебра с прекрасной гравировкой и позолотой, плащи из тирского пурпура, котурны из позолоченной кожи и классические походные юбки давно исчезнувших западноримских легионеров.

Все эти восточные люди были смуглолицы, но сероглазы или даже голубоглазы. Бегло говоривший на французском и итальянском языках, Мануэль Бутумит представил франков Деспоине, блестящей миниатюрной фигурке в кремовом шелке. Талию украшали золотые пряжки, усыпанные драгоценными каменьями. Многоцветными камнями были украшены и ее браслеты.

Восседавшая на возвышении Деспоина на певучем латинском языке приветствовала неуклюжих, одетых в меха чужеземцев; от них пахло кожами и лошадьми; казалось, они принесли с собой холодный северный воздух, бодрящий и побуждающий к действию.

Эти франкские варвары, как подумала Евдокия, прибыли из стран, о которых она мало знала, за исключением того, что земля там бывает покрыта снегом пять месяцев в году и что их владения когда-то являлись провинциями Западной Римской империи.

Она могла даже припомнить названия некоторых из них – Арморика, Бельгика, Аквитания, Гельвеция и Нарбонензис. Как типичная византийская патрицианка, хозяйка дворца Бардас презирала этих невежественных рослых людей, горячих, неугомонных и более всего на свете почитающих грубую физическую силу.

Из опыта общения с некоторыми франкополами – предводителями западноевропейских наемников – она знала, что эти надменные звероподобные варвары называют себя «знатными людьми», но предпочитают не что иное, как только свински напиться, побить посуду, а потом убивать друг друга из-за какого-нибудь мелочного «вопроса чести».

Но ни один из этих франков, чванливо расхаживавших по залу в своих широких плащах из медвежьих, лисьих или волчьих шкур, даже не подозревал о мыслях Деспоины. С накрашенными губами, сложенными в обворожительную улыбку, она протягивала свою ухоженную руку с превосходным маникюром для поцелуя этим грубым, заросшим щетиной крестоносцам, которые с детским изумлением рассматривали убранство этого не столь уж роскошного, по византийским понятиям, дворца.

Неизбежно потребовалась помощь сэра Эдмунда как переводчика. Он с неохотой покинул Розамунду и вышел вперед, возвышаясь над византийцами и большинством франков. И тут какой-то франк вскрикнул так громко, что брат короля Франции стал озираться. И как эхо этого возгласа прозвучал протяжный вздох Розамунды. Эдмунд же, не веря собственным глазам, уставился на массивную фигуру рыцаря, который когда-то наседал на него со смертным приговором во взгляде.