– Значит, Ушер Рудд не передвинул крестик из одной клеточки в другую?

 – Если и передвинул, то не так намного, как он воображает, мелкий негодяй. На местах не очень-то обращают на него внимание. Другое дело в Вестминстере. Там до ужаса боятся копания в прошлом. И чем выше человек забрался, тем больше он ненавидит "разгребателя грязи". Разве вы не замечали: если член парламента подмочил репутацию, то быстрее всех его вышвыривает собственная партия?

 Мне следовало бы ответить "нет". Я не замечают, потому что никогда не глядел в ту сторону.

 По дороге в Хупуэстерн я спросил отца, что он думает об Ушере Рудде.

 Но он зевнул и сказал, что от усталости валится с ног и лодыжка болит. И почти тотчас уснул. Я осторожно вел машину, ведь у меня еще не выработался инстинкт движения. На перекрестке, резко затормозив на красный свет, я разбудил кандидата.

 – Ушер Рудд, – без вступления проговорил он, будто между вопросом и ответом не прошло двадцати минут, – обожжется на законах о частной жизни.

 – Я не знал, что есть такие законы, – удивился я.

 – Будут.

 – Ох.

 – У Ушера Рудда под бейсболкой рыжие волосы.

 – Откуда ты знаешь?

 – Он вчера был на встрече, когда кончился обед. Полли показала его мне. На нем был черный теплый тренировочный костюм и теннисные туфли. Ты его не заметил?

 – Я его не помню.

 – Узнай, мог ли он выстрелить.

 Я открыл рот, чтобы сказать "Вау" или "Оу", но, подумав, воздержался от обоих восклицаний. Отец искоса смотрел на меня, и я почувствовал, что он улыбается.

 – Не думаю, что это он, – наконец ответил я.

 – Почему?

 – Вместо пуль он выбирает ядовитые чернила.

 – Ты уверен, что хочешь быть математиком? Почему бы тебе не попробовать писать?

 – Я хочу быть жокеем. – Это так же возможно, как погулять по Луне.

 – В университете Эксетсра, прежде чем дадут отсрочку в поступлении, потребуют сообщить, где ты собираешься проводить "окно на год". Это в том случае, если ты приедешь туда не в этом октябре, а в следующем году. Они не будут в восторге, узнав о скачках.

 – В Эксетере есть скачки.

 – Ты чертовски хорошо знаешь, что имеется в виду.

 – Мне не нравятся политики. – Переменим тему.

 – Политики – смазочное масло мира.

 – Ты имеешь в виду, что мир не будет вертеться без смазки?

 Он кивнул.

 – Когда политики упираются лбом в стену, в мире начинаются войны.

 – Отец, – начал я.

 – Папа.

 – Нет, отец. Почему ты хочешь быть политиком?

 – Такой я есть, – помолчав, ответил он. – Ничего не могу поделать.

 – Но ты же никогда... Я имею в виду...

 – Я никогда раньше к этому не шел? Не думай, что я не взвесил все. С тех пор как я был в твоем возрасте или даже моложе, я знал, что придет день, и я попытаюсь попасть в парламент. Но для этого требовалась солидная база. Мне надо было убедиться, что я могу зарабатывать деньги. Надо было научиться разбираться в экономике. И, наконец, пришло время, совсем недавно, когда я сказал себе: "Сейчас или никогда". И вот это сейчас.

 Самое длинное объяснение, какое он когда-нибудь давал мне. И ради меня он упростил его, подумал я. Стремлению требовалось время, чтобы созреть.