Вчера вечером я посетил галерею Кестлера на Мэдисон-авеню. Я все еще пребываю в состоянии шока от пережитого. Я нем. Я потрясен. Внезапно я осознал неадекватность слов, которыми зарабатываю на жизнь.

На стенах галереи висят тридцать картин такой поразительной красоты и самобытности, такой восхитительной формы и композиции, полные таких сочных, великолепных красок и текстуры, что мозг с трудом верит тому, что видят глаза. Имя художника, создавшего эти шедевры, – Билли Бингэм. Я повторяю это имя. Билли Бингэм. Пожалуйста, запомните его. Он один из величайших художников, которых когда-либо видел мир».

Через большое сдвигающееся окно из матового стекла Джулия яростно вошла в студию, напоминающую пещеру. В мозгу продолжали звучать слова Фелана. Глаза застилал туман. Она бросилась на софу и положила ноги на шелковые тайские подушечки, осыпая их кусочками холодного битого фарфора, стекла и майонеза.

Картин, которые она ругала, смысл которых был ей совершенно непонятен, внезапно превратившихся в моднейшие экспонаты художественного мира, больше не было. А мальчишка, осмелившийся оставить ее, – крестьянин, которого она разыскала, – теперь сделался лакомым блюдом всего Нью-Йорка и наверняка уже миллионером.

Она скрипела зубами от ярости. Это была самая жестокая, самая нелепая изо всех мыслимых шуток. Ее Билли, художественный кретин, ужасный мазила, чьи необычные, уродливые картины засоряли ее дом, по мановению руки Кестлера в один вечер превратился в некоего Эль Греко современности. Невероятно, невыносимо, невероятно невыносимо.

Затем еще более страшная мысль пришла ей в голову. Джейн исчезла, и обе – Люси и она – решили, что скорее всего она удрала с этим неудачником Билли – нищим, который скоро пойдет по миру просить милостыню или начнет воровать. Эта мысль согревала Джули после первого приступа ярости, охватившего ее после известия, что любовник предпочел ненавистную сестру. Ее тешила мысль, что Билли и Джейн будут опускаться на дно жизни, прозябая в грязи и нечистотах там, где влачат существование низшие создания.

Но теперь Билли стал богат, и если Джейн все еще с ним, то и она тоже богата, богата и неприкасаема, престижная любовница художественного героя.

Нужно выяснить. Она протянула руку к телефону и через минуту связалась с галереей Ивэна Кестлера, благодаря Бога за разницу во времени с побережьем. В Нью-Йорке должно быть около пяти часов. Возможно, удастся перехватить Билли до того, как он окунется в то, что подразумевается под великолепной и утонченной светской жизнью. В галерее ответили, что Билли находился в отеле «Карлиль».

Он ответил сразу же.

– Поздравляю, Билли. Значит, те веселые картинки оказались не так уж плохи, в конце концов. Мог бы оставить мне парочку в качестве платы за проживание.

– Какого черта тебе нужно, Джули?

– В галерее сказали, что ты в «Карлиле». Каким замечательным вкусом нужно обладать, чтобы остановиться там; как я полагаю, отныне все мы впредь должны будем руководствоваться твоим вкусом. Во всяком случае, так утверждает Фелан в «Таймс». Ему особенно по вкусу картины тех молоденьких девиц на выданье. Странно, не правда ли? Раньше я доверяла Фелану.

– В этом отчасти повинна ты, Джули. Многие месяцы созерцая твое тело, я был вынужден спасаться в красивых телах.

– О, ты действительно считаешь, что у маленького Ивэна прекрасное тело? Слава Богу, мне не довелось это узреть, но полагаю, что теперь в этом вопросе ты уже эксперт.

– Что ты хочешь сказать мне, Джули? Я больше не намерен выслушивать твою чепуху. Понятно?

Осторожно. Как заставить его сказать правду?

– По правде говоря, Билли, я звоню по другому поводу. Не ради воспоминаний об ушедших мгновениях.