Джошуа Шихан наблюдал за ней со светящимся от восхищения лицом. Это было страшным везением – работать на Люси. В Западном Голливуде, столице гомосексуалистов мира, где даже мэр была лесбиянкой, геи редко нанимали на работу представителей противоположного пола. Но Люси Мастерсон был безразличен пол ее помощника, и он всегда был благодарен ей за это.

– О'кей, Джиши. Для этого снимка достаточно. Держи пока свет, но попробуем расширить – скажем, сделаем двадцать восемь миллиметров. И попытаемся «кодахромом». Сделаем-ка это в цвете, детка. Пусть заиграют все оттенки Карен. – Она отошла от камеры – руки в боки, – обозревая место съемки, и Джошуа, перевозя камеру и оборудование на черной металлической студийной тележке, наблюдал за ней. Здоровенная, толстая, жирная Люси Мастерсон. И все-таки прекрасная. И даже – что-то хрупкое было в ее наружности. Сноп ее светлых волос был подрезан – это была геометрическая стрижка в раскрепощенном спортивном стиле Видала Сассуна, с густой ровной челкой, с ниспадающими с боков прядями и коротко остриженными волосами от шеи до затылка. Вокруг вздернутого носа роились веснушки, в синих глазах застыла арийская твердость, а ее широкий сочный рот был подведен розовым блеском Фреда Сегала, странно контрастирующим с ярким обязательным калифорнийским загаром. Одежда на ней была того лос-анджелесского стиля, когда, созданная для работы на жарком побережье, она подходила и для ежедневных вечеринок, которые играли в Голливуде роль всеобщих религиозных собраний. Ноги гордо вылезали из-под крохотной мини-юбки, а твердые, как металл, налитые груди гневно выпирали из-под огромных размеров белой с подплечиками майки. Ей было под сорок, а может, и больше, и она, сидящая за рулем «Фольксвагена», воплощала собой стандартную калифорнийскую мечту, пушечное мясо для тысяч, летящих в свете фар фантазий. Мужских фантазий, которые никогда, никогда не осуществятся.

– Ну, как ты, Карен? Разогрелась немного? Ты словно в горячке. Правда, смотри, там уже ручеек потек. – Люси приблизилась к модели, томно растянувшейся на жестком кресле.

Карен бессмысленно улыбнулась и попыталась переключиться на умственный процесс. Заставить шевелиться серое вещество для нее всегда было непомерным усилием, тем более что большую часть своей сознательной жизни она пребывала в таком состоянии, что сделать это было затруднительно.

– Чувствую себя хорошо, – выдавила она наконец. В мире Карен чувства были единственным, что хоть что-то значило. На всякий случай она обвела языком нижнюю губу, чтобы подчеркнуть, что она сосредоточилась.

– И выглядит хорошо, солнышко. – Глаза Люси жадно пробежали по ней. Так знаток искусства рассматривает слишком дорогую, но ценную вещь. – Пожалуй, для следующего кадра нам не помешает немного масла. Это заставит краски заиграть. – Она окликнула через плечо: – Эй, Джошуа. Кинь-ка детское масло. Мы немножко смажем малышку Карен. Пусть краски соединятся.

– Держи. Сама намажешь? Смотри, ты сама знаешь, сколько тебе нужно.

– Ах, ну если я должна. Сейчас ни от кого помощи не дождешься, – засмеялась Люси, перехватывая прозрачную бутылочку. – Да, и еще, Джиш, передвинь аппарат повыше и наведи фокус на переднюю часть. Для этого снимка мне бы хотелось включить лазерный прожектор. Мы наложим несколько кадров один на другой, чтобы было больше пространственной глубины. Дело не в том, что это чертово кресло выйдет отчетливее, нам нужно резче обозначить ягодицы, сделать их соблазнительнее.

Она плеснула масло себе в ладонь и подошла к Карен.

Девушка приготовилась. Люси видела это по блеску в ее лос-анджелесских глазах. Всем было известно о Люси.