Она приподняла Дашу и надолго прижалась губами к ее волосам.
- Слушай, я дура! - прошептала Даша в ее грудь.
В это время громкий и отчетливый голос Николая Ивановича проговорил за
дверью кабинета:
- Она лжет!
Сестры быстро обернулись, но дверь была затворена. Екатерина Дмитриевна
сказала:
- Иди-ка ты спать, ребенок. А я пойду выяснять отношения. Вот
удовольствие, в самом деле, - едва на ногах стою.
Она проводила Дашу до ее комнаты, рассеянно поцеловала, потом вернулась
в столовую, где захватила сумочку, поправила гребень и тихо, пальцем,
постучала в дверь кабинета:
- Николай, отвори, пожалуйста.
На это ничего не ответили. Было зловещее молчание, затем фыркнул нос,
повернули ключ, и Екатерина Дмитриевна, войдя, увидела широкую спину мужа,
который, не оборачиваясь, шел к столу, сел в кожаное кресло, взял слоновой
кости нож и резко провел им вдоль разгиба книги (роман Вассермана
"Сорокалетний мужчина").
Все это делалось так, будто Екатерины Дмитриевны в комнате нет.
Она села на, диван, одернула юбку на ногах и, спрятав носовой платочек
в сумку, щелкнула замком. При этом у Николая Ивановича вздрогнул клок
волос на макушке.
- Я не понимаю только одного, - сказала она, - ты волен думать все, что
тебе угодно, но прошу Дашу в свои настроения не посвящать.
Тогда он живо повернулся в кресле, вытянул шею и бороду и проговорил,
не разжимая зубов:
- У тебя хватает развязности называть это "моим настроением?
- Не понимаю.
- Превосходно! Ты не понимаешь? Ну, а вести себя, как уличная женщина,
кажется, очень понимаешь?
Екатерина Дмитриевна немного только раскрыла рот на эти слова. Глядя в
побагровевшее до пота, обезображенное лицо мужа, она проговорила тихо:
- С каких пор, скажи, ты начал говорить со мной неуважительно?
- Покорнейше прошу извинить! Но другим тоном я разговаривать не умею.
Одним словом, я желаю знать подробности.
- Какие подробности?
- Не лги мне в глаза.
- Ах, вот ты о чем, - Екатерина Дмитриевна закатила, как от последней
усталости, большие глаза. - Давеча я тебе сказала что-то такое... Я и
забыла совсем.
- Я хочу знать - с кем это произошло?
- А я не знаю.
- Еще раз прошу не лгать...
- А я не лгу. Охота тебе лгать. Ну, сказала. Мало ли что я говорю со
зла. Сказала и забыла.
Во время этих слов лицо Николая Ивановича было как каменное, но сердце
его нырнуло и задрожало от радости: "Слава богу, наврала на себя". Зато
теперь можно было безопасно и шумно ничему не верить - отвести душу.
Он поднялся с кресла и, шагая по ковру, останавливаясь и разрезая
воздух взмахами костяного ножа, заговорил о падении семьи, о растлении
нравственности, о священных, ныне забытых обязанностях женщины - жены,
матери своих детей, помощницы мужа. Он упрекал Екатерину Дмитриевну в
душевной пустоте, в легкомысленной трате денег, заработанных кровью ("не
кровью, а трепанием языка", - поправила Екатерина Дмитриевна). |