Изменить размер шрифта - +

   Она приподняла Дашу и надолго прижалась губами к ее волосам.
   - Слушай, я дура! - прошептала Даша в ее грудь.
   В это время громкий и отчетливый голос Николая Ивановича проговорил  за
дверью кабинета:
   - Она лжет!
   Сестры быстро обернулись, но дверь была затворена. Екатерина Дмитриевна
сказала:
   -  Иди-ка  ты  спать,  ребенок.  А  я  пойду  выяснять  отношения.  Вот
удовольствие, в самом деле, - едва на ногах стою.
   Она проводила Дашу до ее комнаты, рассеянно поцеловала, потом вернулась
в столовую, где захватила сумочку,  поправила  гребень  и  тихо,  пальцем,
постучала в дверь кабинета:
   - Николай, отвори, пожалуйста.
   На это ничего не ответили. Было зловещее молчание, затем  фыркнул  нос,
повернули ключ, и Екатерина Дмитриевна, войдя, увидела широкую спину мужа,
который, не оборачиваясь, шел к столу, сел в кожаное кресло, взял слоновой
кости нож  и  резко  провел  им  вдоль  разгиба  книги  (роман  Вассермана
"Сорокалетний мужчина").
   Все это делалось так, будто Екатерины Дмитриевны в комнате нет.
   Она села на, диван, одернула юбку на ногах и, спрятав носовой  платочек
в сумку, щелкнула замком. При этом  у  Николая  Ивановича  вздрогнул  клок
волос на макушке.
   - Я не понимаю только одного, - сказала она, - ты волен думать все, что
тебе угодно, но прошу Дашу в свои настроения не посвящать.
   Тогда он живо повернулся в кресле, вытянул шею и бороду  и  проговорил,
не разжимая зубов:
   - У тебя хватает развязности называть это "моим настроением?
   - Не понимаю.
   - Превосходно! Ты не понимаешь? Ну, а вести себя, как уличная  женщина,
кажется, очень понимаешь?
   Екатерина Дмитриевна немного только раскрыла рот на эти слова. Глядя  в
побагровевшее до пота, обезображенное лицо мужа, она проговорила тихо:
   - С каких пор, скажи, ты начал говорить со мной неуважительно?
   - Покорнейше прошу извинить! Но другим тоном я разговаривать  не  умею.
Одним словом, я желаю знать подробности.
   - Какие подробности?
   - Не лги мне в глаза.
   - Ах, вот ты о чем, - Екатерина Дмитриевна закатила, как  от  последней
усталости, большие глаза. - Давеча я тебе  сказала  что-то  такое...  Я  и
забыла совсем.
   - Я хочу знать - с кем это произошло?
   - А я не знаю.
   - Еще раз прошу не лгать...
   - А я не лгу. Охота тебе лгать. Ну, сказала. Мало ли что  я  говорю  со
зла. Сказала и забыла.
   Во время этих слов лицо Николая Ивановича было как каменное, но  сердце
его нырнуло и задрожало от радости: "Слава богу, наврала  на  себя".  Зато
теперь можно было безопасно и шумно ничему не верить - отвести душу.
   Он поднялся с кресла и,  шагая  по  ковру,  останавливаясь  и  разрезая
воздух взмахами костяного ножа, заговорил о  падении  семьи,  о  растлении
нравственности, о священных, ныне забытых  обязанностях  женщины  -  жены,
матери своих детей, помощницы мужа.  Он  упрекал  Екатерину  Дмитриевну  в
душевной пустоте, в легкомысленной трате денег, заработанных  кровью  ("не
кровью, а  трепанием  языка",  -  поправила  Екатерина  Дмитриевна).
Быстрый переход