Изменить размер шрифта - +
  Нет,
больше, чем кровью, - тратой нервов. Он попрекал ее беспорядочным подбором
знакомых, беспорядком в доме,  пристрастием  к  "этой  идиотке",  Великому
Моголу, и даже "омерзительными картинами, от которых меня тошнит  в  вашей
мещанской гостиной".
   Словом, Николай Иванович отвел душу.
   Был  четвертый  час  утра.  Когда  муж  охрип  и  замолчал,   Екатерина
Дмитриевна сказала:
   - Ничего не может быть противнее толстого и  истерического  мужчины,  -
поднялась и ушла в спальню.
   Но Николай Иванович теперь даже и не обиделся на  эти  слова.  Медленно
раздевшись, он повесил платье на спинку  стула,  завел  часы  и  с  легким
вздохом влез в свежую постель, постланную на кожаном диване.
   "Да, живем плохо. Надо перестроить всю жизнь.  Нехорошо,  нехорошо",  -
подумал  он,  раскрывая  книгу,  чтобы  для  успокоения  почитать  на  сон
грядущий. Но сейчас же опустил ее и прислушался. В доме было тихо.  Кто-то
высморкался, и от этого звука забилось сердце. "Плачет, -  подумал  он,  -
ай, ай, ай, кажется, я наговорил лишнего".
   И когда он стал вспоминать весь  разговор  и  то,  как  Катя  сидела  и
слушала, ему стало ее жалко. Он приподнялся на локте, уже готовый  вылезть
из-под одеяла, но по всему телу поползла  истома,  точно  от  многодневной
усталости, он уронил голову и уснул.
   Даша, раздевшись в своей чистенько прибранной комнате, вынула из  волос
гребень, помотала головой так, что сразу вылетели все  шпильки,  влезла  в
белую постель и, закрывшись  до  подбородка,  зажмурилась.  "Господи,  все
хорошо! Теперь ни о чем не думать, спать". Из угла глаза выплыла  какая-то
смешная рожица. Даша улыбнулась, подогнула  колени  и  обхватила  подушку.
Темный сладкий сон покрыл ее, и вдруг явственно в  памяти  раздался  Катин
голос: "Ну конечно, неправда". Даша открыла глаза.  "Я  ни  одного  звука,
ничего не сказала Кате, только спросила -  правда  или  неправда.  Она  же
ответила так, точно отлично понимала, о  чем  идет  речь".  Сознание,  как
иглою, прокололо все тело: "Катя меня  обманула!"  Затем,  припоминая  все
мелочи  разговора,  Катины  слова  и  движения,  Даша  ясно  увидела:  да,
действительно обман. Она была потрясена. Катя изменила мужу, но,  изменив,
согрешив, налгав, стала точно еще очаровательнее. Только слепой не заметил
бы в ней чего-то нового, какой-то особой усталой нежности. И лжет она так,
что можно с ума сойти - влюбиться. Но ведь она преступница. Ничего, ничего
не понимаю.
   Даша была взволнована и сбита с толку.  Пила  воду,  зажигала  и  опять
тушила лампочку и до утра ворочалась в постели, чувствуя, что не может  ни
осудить Катю, ни понять того, что она сделала.
   Екатерина Дмитриевна тоже не могла заснуть в эту ночь.  Она  лежала  на
спине, без сил, протянув руки поверх шелкового одеяла, и, не вытирая слез,
плакала о том, что ей смутно, нехорошо и нечисто, и она  ничего  не  может
сделать, чтобы было не так, и никогда не будет такой, как Даша, - пылкой и
строгой, и еще плакала о том,  что  Николай  Иванович  назвал  ее  уличной
женщиной и сказал про гостиную, что это - мещанская гостиная.
Быстрый переход